Но я был абсолютно сух, и мне не нужно было вытираться.
Я открыл шкафчик, в который вложил одежду, и остолбенел: он был пуст. Хорошо хоть, что плавки я бросил на шкаф. Я вернулся в комнату в плавках и принялся разыскивать телефон, чтобы разузнать, что случилось с одеждой. Все это было, пожалуй, слишком хлопотно. Телефон я нашел в конце концов у окна — так я продолжал называть телеэкран, — он выскочил из стены, когда я начал во всеуслышание ругаться; наверно, реагировал на голос. Идиотская мания прятать все в стены. Отозвались из приемной. Я спросил об одежде.
— Вы вложили ее в чист, — ответил мягкий баритон. — Будет готова через пять минут.
«И на том спасибо», — подумал я. Сел за столик, крышка которого предупредительно подсунулась под локоть, едва я нагнулся. Как это делалось? Стоит ли интересоваться; большинство людей пользуется техникой своего времени, абсолютно не понимая ее.
Я сидел в одних плавках и обдумывал различные возможности. Можно было пойти в Адапт. Если бы дело было только в ознакомлении с техникой и обычаями, я бы не стал раздумывать, но я уже на Луне приметил, что одновременно они стараются навязать определенный подход, даже готовую оценку явлений, они предлагали готовую шкалу ценностей и, если видели, что вы с ней не соглашаетесь, объясняли это — и вообще все ваше поведение — консерватизмом, подсознательным сопротивлением, рутиной, старыми привычками и так далее. А я и не собирался отказываться ни от своих привычек, ни от своего консерватизма, по крайней мере до тех пор, пока сам не решу, что то, что мне предлагают, лучше. Но уроки сегодняшней ночи нисколько не убедили меня в этом. Не нуждался я ни в их наставлениях с первой же минуты, ни в их заботливой снисходительности. Интересно, почему они не подвергли меня этой бетризации? Нужно обязательно узнать.
Можно было бы поискать кого-нибудь из наших, Олафа например. Правда, это выглядело бы как нарочитое нарушение инструкций Адапта. О да, ведь они ничего не приказывали, они все время твердили, что действуют в наших интересах, что я могу поступать как мне заблагорассудится, даже прыгнуть с Луны прямо на Землю (шуточки доктора Абса), если мне так не терпится. Я не собирался подчиняться им, но Олафу это могло не понравиться. Во всяком случае, я ему напишу. Адрес есть.
Работа. Искать работу? Какую, пилота? И что, гонять на линии Марс — Земля — Марс? Это я бы смог, но…
Я вдруг вспомнил, что у меня есть какие-то деньги. То есть это были не деньги, они как-то иначе назывались, но я не мог понять, в чем тут различие, если все равно на них все можно было достать. Я попросил соединить меня с городом. В трубке зазвучал далекий мелодичный сигнал. На телефоне не было ни диска, ни цифр, может быть, следовало произнести название банка? Оно было у меня записано на карточке. Карточка? Там, в одежде… Я заглянул в ванную, одежда уже лежала в шкафу, будто свежевыстиранная, в карманах всякая мелочь и эта карточка. Этот банк вовсе не был банком, он назывался Омнилокс. Я назвал это слово, и тотчас же, будто моего вызова ждали, отозвался низкий голос:
— Омнилокс слушает.
— Меня зовут Брегг, — сказал я. — Эл Брегг, и кажется, у вас есть мой счет… я хотел бы узнать, сколько там?
Что-то щелкнуло, и другой, более высокий голос произнес:
— Эл Брегг?
— Да.
— Кто открыл счет?
— Управление космической навигации по распоряжению Планетологического института и Космической комиссии ООН, но это было сто двадцать семь лет тому назад…
— У вас есть какие-нибудь удостоверения?
— Нет, только карточка из лунного Адапта, от доктора Освамма…
— Отлично. Ваш счет: двадцать шесть тысяч четыреста семь итов.
— Итов?
— Да. Что вас еще интересует?
— Я хотел бы получить немного де… этих самых итов.
— В каком виде? Не хотите ли кальстер?
— Что это такое? Чековая книжка?
— Нет. Вы сможете сразу платить наличными.
— Ах, вот как! Отлично.
— На какую сумму открыть вам кальстер?
— Понятия не имею — тысяч на пять…
— Пять тысяч. Хорошо. Выслать в отель?
— Да. Одну минутку, я забыл, как он называется, этот отель.
— Это тот, из которого вы звоните?
— Тот самый.
— Это «Алькарон». Мы вышлем сейчас же. Только вот что: не изменилась ли ваша правая рука?
— Нет… а что?
— Ничего. В противном случае нам пришлось бы изменить кальстер. Вы сейчас его получите.
— Благодарю, — сказал я, кладя трубку. Двадцать шесть тысяч, сколько это? Я понятия не имел. Что-то забренчало. Радио? Телефон? Я поднял трубку.
— Брегг?
— Да, — ответил я. Сердце ударило сильней, всего один раз. Я узнал ее голос. — Откуда ты узнала, где я? — спросил я, потому что она не сразу отозвалась.
— По Инфору. Брегг… Эл… послушай, я хотела тебе объяснить…
— Нечего объяснять, Наис.
— Ты злишься. Но пойми…
— Я не злюсь.
— Эл, правда? Приходи сегодня ко мне. Придешь?
— Нет, Наис, скажи, пожалуйста, сколько это, двадцать с лишним тысяч итов?
— Как это сколько? Эл… ты должен прийти.
— Ну… сколько времени можно на это прожить?
— Сколько угодно, мы ведь ничего не тратим на жизнь. Но не надо об этом. Эл, если бы ты захотел…
— Подожди. Сколько итов ты тратишь в месяц?
— По-разному. Иногда двадцать, иногда пять, а то и вообще ничего.
— Ага. Спасибо.
— Эл! Послушай!
— Я слушаю.
— Это не может так кончиться…
— Что кончится? — сказал я. — Ничего не начиналось. Благодарю тебя за все, Наис.
Я положил трубку.
На жизнь почти ничего не тратят?.. Это в данную минуту интересовало меня больше всего. Что же, значит какие-то вещи, какие-то услуги бесплатны?
Снова телефон.
— Брегг слушает.
— Приемная. Вам прислан кальстер из Омнилокса. Высылаю его в ваш номер.
— Благодарю… Алло!
— Слушаю?
— Нужно платить за номер?
— Нет.
— Скажите, а ресторан… есть в гостинице?
— Да, четыре. Прислать вам завтрак в номер?
— Хорошо, а за еду… платят?
— Нет. Кальстер уже наверху. Завтрак будет через минуту.
Робот отсоединился, и я не успел спросить его, где мне искать этот кальстер. Я не имел ни малейшего представления, как он выглядит. Встав из-за столика, который тотчас съежился и увял в одиночестве, я увидел что-то вроде подставки, вырастающей из стены, возле двери; на ней лежал плоский предмет, завернутый в полупрозрачный пластик и похожий на небольшой портсигар. С одной стороны шел ряд окошечек, цифры в них образовывали 1001110001000. Ниже две малюсенькие кнопочки с цифрами «один» и «ноль». Я смотрел, ошарашенный, и вдруг понял, что это записано 5 тысяч в двоичной системе. Я нажал кнопку с единичкой, и на ладонь вывалился крохотный пластмассовый треугольничек с выдавленным на нем «1». Значит, это было нечто вроде устройства, печатающего или отливающего деньги, в пределах суммы, обозначенной в окошках, — число уменьшилось на единицу.
Я оделся и уже собирался выйти, но тут вспомнил об Адапте. Я позвонил туда и объяснил, что не смог найти их человека в Терминале.
— Мы уже беспокоились о вас, — отозвался женский голос, — но сегодня с утра узнали, что вы поселились в «Алькароне»…
Они знали, где я нахожусь. Почему же они не разыскали меня в порту? Несомненно, нарочно: рассчитывали, что, заблудившись, я пойму, как неуместен был мой «бунт» на Луне.
— У вас великолепно поставлена информация, — ответил я с изысканной вежливостью. — Пока что я отправляюсь осматривать город. Позвоню вам позже.
Я вышел из комнаты; серебряные движущиеся коридоры плыли здесь целиком, вместе со стенами — для меня это было новостью. Я отправился вниз эскалатором; на каждом этаже мелькали бары, один был совершенно зеленый, словно погруженный в воду, каждый этаж имел свой цвет — серебро, золото, — все это начинало мне понемногу надоедать. Всего лишь за день! Странно, что им это нравилось. Впрочем… я вспомнил ночной вид на Терминал.
Нужно немного привести себя в порядок, с таким решением я вышел на улицу.