– Там это… – Шептал Семененко, улыбаясь кровью и как-то виновато смотря на друзей, – там арисака, на стене арисака!
– Да понятно, Юр, понятно! Ты лежи, давай, не дергайся! – наперебой говорили Вини и Еж. Леонидыч в стороне кусал губы. Дед мрачно смотрел на раненого. Прокашев вытер лоб, оставив кровавый размазанный след. Политрук с танкистом вязали оглушенного штурмбанфюрера. Паша стоял чуть поодаль с винтовкой наперевес, вслушиваясь в лес.
– Ух-ходите… Слышите меня? Уходите, а?
– Тихо, Юра, тихо… – Вини прижал тампон к ране, придерживая Юру за шею, а Еж бинтовал.
– Немцы! – вдруг крикнул Паша и пальнул куда-то в лес, упав плашмя. В ответ раздался резкий стук немецких карабинов и крик, видимо офицера:
– Fremad, hurtigt, hurtigt!
Дед рявкнул:
– Уходим! Леха! Философ! С политруком Юру! Ганса, ганса, млять, вперед!! Еж, твою меть!
Юра вытащил лимонку из кармана и резким движением, давшимся ему с огромным трудом вырвал зубами кольцо:
– Уходите! Зад-держу я их! Б-бегом, мать вашу!
Вини отшатнулся:
– Ититть твою!
– Сил нет… Разожму сейчас!
Вини прикусил губу до крови, пятясь задом к лесу, дед кивнул, Еж отвернулся, а Леонидыч зажмурился…
…Надо же как бывает! Ведь не больно совсем. Жарит только. Сердце – раз! – и плеск жара по животу – два! – и снова волна по глазам. Странно? Почему в живот, а красно в глазах? Почему пить-то хочется? Фильмы смотрел, помнишь? – раненые в живот пить хотят все время. Почему? Теперь понимаешь, почему? Пить, хочется, да. Во рту сухо и железом отдает. Да, что же слюны-то сколько? Слюны много, а пить хочется… Почему, интересно? Ушли, ли мои? А почему я не заикаюсь? А откуда 'Арисака' на стене, наверно с наших складов, до войны еще… остатки… ополчение… сапоги… тридцать три гвоздя… тут уже… на носке травинка прилипла…
Отошли они не далеко, Взрыв резанул по ушам.
– Да идите вы на хер! – вскрикнул вдруг Еж и рванул обратно, но получил удар кулаком в лицо и рухнул в траву.
– Тащи эту суку! Понял?! – Паша Колупаев отер руку о штаны. – Идите. Я останусь.
– Я с вами, если не возражаете! – тяжело дышавший Прокашев снял пилотку.
И оба посмотрели на командиров – на унтер-офицера царской армии и майора запаса армии советской.
Не сговариваясь, те кивнули. И отряд пошел дальше. Оглянулся лишь Вини…Не сговариваясь, те кивнули. И отряд пошел дальше. Оглянулся лишь Вини…
– …Лежи. Не стреляй. И по сторонам смотри! Понял? С флангов прикрывай. Сейчас я этим сволочам…
Паша не стал прицеливаться. Чего тут прицеливаться? Оппа! Первый пошел!
Десантник дернул веревочку немецкой колотушки и аккуратно бросил ее под ноги первому эсэсовцу, выскочившему из кустов.
– Видал? Обе ноги в разные стороны!
– Ага… – флегматично ответил философ, приноравливаясь к стрельбе.
Раненый фриц заорал, что есть мочи, оплескивая зеленую молодую травку датской – или какой там еще? – кровью из оторванных ног…
…Через несколько десятков метров опять заистерил Еж:
– Да не может, млять, такого быть! Я не тут! Я не тут, слышите? Не Юра это. Это не я! Млять, дома я! Сон это все! Слышите? Это все сон! Так, нах, не может быть! Я назад! Я лучше в лицо…
…– Фланги, фланги держи! Эх, пулемет бы! Фланги держи, самка собаки!
– Чем держать! У меня еще обойма и аллес капут!
– А мне похер! Зубами держи! Я больше в плен не пойду, учти!
– Сам учти! Я тоже не пойду! На, фриц, гостинец!
– Уй, мляааа…
– Что???
– В плечо, суки…
– Держись, философ, держись! Недолго уже…
– Иди, скотина, иди, неси эту сволочь! Терпи, Ежина ты кучерявая, мне, думаешь, легко, – орал Леонидыч на ревущего в голос Андрюху Ежова. – Из-за этой млядины мы Юрку потеряли! Тащи эту суку, тащи, я сказал!
– Эй, Хомяк! Жив?
– Жив, а ты?
– Глупый вопрос, не считаешь?
– Ага… У меня патроны кончились.
– У меня тоже.
– Гранаты, Паш, есть?
– Кончились. Увлекся. А курить есть, Лех?
– Нету. Не курю я так-то. Мама ругается. Хотя сейчас бы я покурил… О! патрончик есть. Один.
– Один на двоих.
– Ага…
– Ну и че?
– Че, че… Плечо!
– Че плечо?
– Болит…
– Отпусти ты меня, Леонидыч, сил моих больше нет. Назад… К пацанам, отпусти, а? Не могу я так больше.
– Тащи… Тащи! Тащи! – Сквозь зубы, но тащи! Вини, продернись вперед! Бабы пусть подымаются!
– Лех…
– М?
– А ты женат?
– Не… Все думали успеем… Детишек планировали…
– И чего?
– Ничего, Паш. Не успели. Дооткладывали. Война, какие дети?
– А я успел… Сынишка – Андрюшка. Стреляться кто будет? Ты или я?
– Стреляйся. Я не буду…
– И я не буду! Лучше по этим кабанам. Как на охоте, млять…
– Бегом, девки, бегом! Да хер на твою сумку положи! Уходим! Валера, волоки ты свою ногу!
– … Эй! Их бин капут!
– Унд их тоже! – заржал в ответ десантник.
Из кустов, в ответ, чего-то проорали.
– Чего говорят?
– Хрен его знает. Я бы сказал, мол, будьте любезны, положите свое оружие вон туда и медленно-медленно подойдите…
– Пойдем?
– Пойдем! Интересно, сколько мы положили?
– Одного точно! Который ногами раскинул. Больше не видел.
– Эх, покурить, бы!
– Ты ж не куришь?
– Сейчас можно…
Два бойца со штыками наперевес бросились навстречу кустам, в которых лежали эсэсовцы. Добежать, конечно, не успели…
– Погоди, Василич… Куда бежим-то? Да стой ты, скотина датская! – Леонидыч дал тумака связанному штурмбанфюреру, который только-только пришел в себя. Пилотка, забитая ему в рот кляпом, медленно окрашивалась кровью из разбитого носа. Из ушей тоже скатывались красные струйки, впрочем, уже подсыхавшие.
– Куда, куда… Темнеть где-то через час будет? Значит к передовой. И сразу на прорыв. Германцы нас там в последнюю очередь искать будут.
– Не факт, Василич! Подумают разведка и…
– А в тылу эсэс гуляет! – сказал Еж.
– Мужики, а Юра-то где? И этот… философ с Пашей-десантником? – спросила Маринка. А Рита уже все поняла и только прикусила нижнюю губу.
Вместо ответа дед посмотрел на Марину, потом похлопал ее по плечу:
– Пошли, девочка! Самое главное у тебя сейчас впереди. А все остальное… Потом все остальное! Таругин! Немца тащи, твоя очередь! Вперед!
– На передовую все-таки? – засомневался на ходу уже Леонидыч. Хотя дед ему, вроде бы и сдал, командование, но летчик понимал, что авторитет унтер-офицера гораздо выше, и потому, даже с удовольствием, следовал за ним.
– Володя, если мы сейчас в тыл рванем – то уже не выберемся отсюда. Никогда и ни за что! – проговорил дед уже на бегу, тяжело дыша.
К краю леса выскочили, когда начало темнеть. Передовая успокоилась – наши уже не долбили по высотке и фашисты тоже сидели тихо. То ли ужинали по режиму дня, то ли просто не решались дразнить наших лишними передвижениями.
– Лежим, не шумим и внимательно слушаем!
– Есть, – отозвался политрук, тащивший немца последние пятнадцать минут. – Лежим и слушаем…
– Тихо-то как… – после паузы сказал Еж.
– Еж! Ты чего? Какая тишина? – спросила Маринка. – Пулеметы, вон долбят вовсю…
– Это тишина, Марин… Лех! Вини!
– М? – подал тот голос.
– А ты чего гитару с собой не захватил?
– Епметь… Вот еще гитары мне сейчас не хватает, – погладил Вини винтовку.
– Жалко… Спел бы. Вон звезды уже, видишь?
– Еж, ты пьян, что ли? Какая гитара, какие звезды?
– Песню хочется… Лех, спой, а?
– Еж! -после паузы сказал Вини. – Иди-ка ты на х… на хутор. Бабочек ловить.
– Заткнитесь оба, а? – подал голос политрук., но дед перебил его: