«— Это заслуга Бушира…»
«— А кто такой Бушир без доверия короля? Без Вашей, сир, веры в его способности? А Котах? А Готам? Или тот же Эрин?»
«— А я кто — без них? Без их доверия ко мне и веры в мою правоту? Я, Капа, ноль, без их поддержки и доверия!»
«— Разве не это я имела в виду, когда сказала, что доверие — вещь взаимная? Вы же отлично меня понимаете…»
«— Ты отрицаешь необходимость разведки?»
«— Да, нет же, сир! Но только не в Храмах — это надругательство над верой, и Вам никогда не простят, если узнают. Представьте, какими качествами должен обладать священник, чтобы стать Вашим информатором. Веры в нём, конечно, не найдётся ни грамма, и, поддержанный властью, своё безверие он будет сеять в душах своих собратьев и прихожан. Вот Вам причина бездуховности, сир. Лучше уж введите снова пытки…»
«— Какую веру ты имеешь в виду: в бога или в человека?»
«— Это одно и то же, сир, если только бог — не Разрушитель…»
«— Но Разрушитель — не бог, Капа!»
«— Так и я о том же, сир…»
— …и теперь, уходящий от нас, стань нашим ходатаем перед богом-Поводырём. Попроси, пусть Ведущий нас По Мирам будет терпим к нам и милостив. Пусть посмотрит на нас с пониманием и, воздавая нам за ошибки наши и глупости, судит нас без излишней жестокости. И пусть не зовёт нас на суд свой раньше времени, до отпущенного нам срока… — первосвященник Ардифф декламировал молитву нараспев, завернув глаза к небу, и только на вдохе бросая быстрый взгляд на окружающих. Встретившись глазами с бодрым первосвященником, Василий погрозил ему кулаком в кольчужной перчатке, от чего голос Ардиффа сразу сломался, утратив нескромную радость, и в дальнейшем обряд протекал с подобающей печалью.
Хоронили погибших без пышности, но суровой торжественности было хоть отбавляй. Приложил к этому руку и сам Василий. Точнее, две руки. Перед выездом кортежа из дворцового парка он подошёл к саням с телом Фирсоффа, засветил Корону и снял её двумя руками. Все видели, что снял. Снял и надел на голову Фирсоффа.
«— Вы, сир, и по иллюзиям мастак!»
«— А я по всём мастак!»
Корона на Фирсоффе была миражем, фантомом, призраком, голограммой, если хотите — Короны подлинной, но ни один самый пристальный взгляд этого не определил бы. Так Василий узнал за собой ещё одну колдовскую способность, а король Фирсофф отправился в последний путь — к Мемориалу — при всех королевских атрибутах.
Народ на улицах обнажал головы, когда траурный кортеж проезжал мимо, и солдаты, стоящие вдоль дороги в почётном карауле, опускались на колено, склоняя к земле копья и обнаженные мечи. Ряды скорбящих воинов напомнили Василию о памятниках над могилами солдат Великой Отечественной, только собранных кем-то в одном месте, здесь, в Раттанаре, и выставленных по пути следования кортежа. «- Не так много, сир, у человека возможностей бессловесно выразить своё горе или сочувствие горю чужому. Чуть перестарался — и получится фарс. Потому и сходство такое, что горе подлинное…» А вслед последним саням неслось салютом громовое солдатское «Хо-о-о! Хо-о-о!» — это солдаты вставали с колен и отдавали воинские почести погибшей в бою свите Фирсоффа…
Ардифф завершил обряд над королём, и служители Поводыря приступили к отпеванию министров, советников и стражей. Магда была права: никто не возражал против присутствия тела Гайи среди погибших за короля солдат, никто не возмутился её облачением в форму стража, как и тексту памятной таблички на приготовленной для неё ячейке склепа. «Страж короля» было написано на табличке, ниже — имя и годы жизни. Королева тоже умела выполнять свои решения.
Потом Василий сказал речь — ситуация требовала. Наверное, это было самое короткое надгробное слово за всю историю Соргона. Засветив Корону, что позволило наблюдать с удивлением сразу две Хрустальные Короны, на головах обоих королей — живого и мёртвого, Василий обронил только два слова, но это была клятва короля:
— Я отомщу!
Помолчав, недовольный собственной такой лаконичностью, он добавил:
— Мы отомстим! За всех отомстим!
После похорон, не дожидаясь окончания поминального пира, король покинул дворец в сопровождении Эрина, Паджеро, Вустера и Илорина с десятком дворцовых стражей. Он решил ещё раз объехать казармы нового полка и посмотреть, что изменилось в них с минувшей ночи. К тому же, Эрин настойчиво приглашал короля в гости к министру Бренну, не объясняя причины, и приглашение это, полученное не от хозяина, сильно заинтриговало Василия.
Казармы всё ещё выглядели запущенными, но исчезло, пропало исходящее от них ощущение безысходности. Солдаты охотно строились перед королём, сверкая приведенными в надлежащий вид доспехами и оружием.
— В походе я буду ехать с вашим полком, Паджеро. Скажите солдатам, что я доверяю им охрану Короны и свою безопасность, — повинуясь необъяснимому импульсу, принял решение король. — Вы хотели что-то попросить у меня, полковник?
— Прошу Вас, сир, уделить несколько минут для разговора с очень полезным для дела человеком… — Паджеро имел в виду Джаллона, которому велел ждать в одной из казарм со списком своих людей, служивших в городской страже. Было их немного, всего восемь человек, троих из которых меняла предлагал на офицерские должности в полк.
Василий охотно согласился на встречу под неизбежный Капин комментарий: «— Этот день, сир, чем дальшее, тем страньше». Хрустальная сожительница короля упорно сочиняла новые словесные формы: похоже, она исподволь готовилась к активной литературной деятельности. У короля заныли зубы — он вспомнил черниговскую Капину выходку с печатной машинкой и её «пратаколъ первава ваеннава савета». Скука Василию явно не грозила, ни сейчас, ни в будущем.
«— О! Местный Дзержинский! — узнала Капа Джаллона. — Вот Вам, сир, и начальник соргонской ЧК, о которой Вы столько мечтали…»
Встреча короля и менялы была тщательно засекречена, по соргонским меркам, конечно: захотелось Его Величеству перекусить, вот, и накрыл Паджеро стол для Василия, Вустера, Илорина и Эрина. А что за столом оказался Джаллон, так он и ночью здесь крутился на правах старого сослуживца полковника.
— Мы не будем увольнять из армии ваших людей, — ответил король, выслушав менялу. — Думаю, что самое разумное создать при военном министерстве отдел военной разведки. Пора возвращаться на службу, Джаллон, и вам, и всей вашей организации. Всех восстановим в прежних званиях, кого надо — повысим, с вашей, конечно, подачи. У кого звания нет — присвоим, правда, щеголять своими нашивками им, видимо, не придётся. Жалование — двойное по отношению к армейскому, за риск и за ум. Дайте министру Вустеру перечень всего необходимого вам для работы. Людей, которых вы укажете, министерство отзовёт из частей в своё распоряжение, если они не в армии — мы их призовём, война даёт нам такое право. Но силой в разведку мы никого загонять не будем: ваши разведчики должны ясно представлять, что они делают, и почему. Поздравляю с возвращением на службу, полковник Джаллон…
Полковник Джаллон, бывший разжалованный лейтенант и каторжник, не такого ждал результата от встречи с королём. Но — спорить? Нет уж, только не с Василием: его умение решать спорные вопросы почему-то не вызывало желания спорить. Другими словами, Джаллон получил больше, чем просил, и не знал, радоваться этому или нет: спрос с него тоже возрастал, к тому же — армия, дисциплина…
Отведав угощения, Василий перед строем раздал патенты лейтенантов указанным Паджеро капралам и сержантам и, похвалив солдат Раттанарского полка за внешний вид, отбыл в Гномью Слободу на встречу с Бренном. Взял он с собой только Эрина и Илорина со стражами: пришло время для раскрытия некоторых гномьих секретов.
Связанный словом, данным Эрину, король в дом Бренна прошёл с одним лишь князем, Бренн вызвал Железную Гору, едва Эрин и Василий переступили порог его дома. Ответил на вызов Старейший Гарут, больше никого возле Камня в Железной Горе не оказалось.