– Это она и есть, – сказал Ле Биан, искоса глядя на меня.
– О! – воскликнул я, – так они были предками моей жены!
– Вас не страшит проклятие? – спросил Ле Биан.
– Что вы! – рассмеялся я.
– А тот случай с Пурпурным императором? – нерешительно спросил Макс Фортон.
Я невольно вздрогнул и посмотрел на аптекаря. Затем пожал плечами и стал пинать булыжник, лежащий на краю могилы и почти полностью скрытый в земле.
– Вы что, думаете Пурпурный император допился до безумия оттого, что был в родстве с Мари Тревек? – спросил я презрительно.
– Разумеется, нет, – поспешно ответил Макс Фортон.
– Разумеется, нет, – повторил мэр. – Я только… Послушайте, что вы там пинаете?
– А что? – сказал я и, машинально ударив ногой еще раз, поглядел вниз. Округлый булыжник, освободившись от земли, выкатился к моим ногам.
– Тридцать девятый! – воскликнул я. – Черт возьми, это котелок Черного монаха! Гляньте! Вот и клеймо на лбу!
Мэр отступил, за ним и Макс Фортон. Последовала пауза, во время которой я глядел на них, а они на все что угодно, кроме меня.
– Мне это не нравится, – сказал наконец мэр сиплым высоким голосом. – Мне это не нравится. Он вернется в Сэн-Гилдас, когда его останки будут потревожены, гласит документ. Я… мне это не нравится, месье Даррел!
– Бред! – сказал я. – Этот чертов монах сейчас там, откуда нет выхода. И ради бога, Ле Биан, не говорите мне больше подобные глупости.
Мэр странно посмотрел на меня.
– И он написал: «англичанин», а вы англичанин, месье Даррел.
– Вы знаете, что я американец.
– Это одно и то же, – сказал мэр Сэн-Гилдаса упрямо.
– Нет не одно! – возразил я и раздраженно пнул череп. Он скатился в яму и замер на дне.
– Закопайте его, закопайте и бумагу, если вы так настаиваете, – сказал я, – хотя, по-моему, вам следует отослать документ в Париж. Не хмурьтесь, Фортон, ведь вы не верите в оборотней и приведения. Эй! Что это с вами, Ле Биан? На что вы так уставились?
– Пойдемте, пойдемте, – бормотал мэр непослушными губами. – Пора уходить отсюда. Вы видите? Вы видите, Фортон?
– Вижу, – прошептал Макс Фортон, бледный от страха. Спустя секунду они уже бежали по залитому солнцем пастбищу, и я бежал за ними, требуя объяснить в чем дело.
– А в том! – дребезжащим голосом закричал мэр, задыхаясь от ужаса. – Череп опять выкатился из ямы! – И он ударился в бешеный галоп. Макс Фортон не отставал от него.
Я наблюдал, как они, не разбирая дороги, несутся по пастбищу, и заинтригованный возвратился к могиле.
Череп лежал на том же месте. Секунду я стоял, глядя на него. Внезапно холодная дрожь прошла по моему позвоночнику. Я повернулся и пошел назад. Пот капал с каждого волоска на моей голове. Я прошел шагов двадцать, и вдруг меня поразила абсурдность происходящего. Я остановился и пошел назад с пылавшим от стыда и досады лицом.
Череп лежал на том же месте.
– Вероятно вместо черепа я сбросил туда камень, – сказал я сам себе. Затем прикладом ружья столкнул череп в яму и проследил, как он катился вниз. Как только череп коснулся дна, Мом, мой пес, поджал хвост, заскулил и бросился бежать.
– Мом! – кричал я, удивленный и рассерженный, но пес только ускорял бег. От изумления я не мог вымолвить ни слова.
– Что случилось с собакой? – думал я. – Никогда раньше Мом не позволял себе таких выходок.
Машинально я заглянул в яму, но не увидел черепа. Он лежал у моих ног, касаясь их.
– Боже! – вырвалось у меня. Ни о чем не думая, я ружейным ложем сильно ударил по черепу. Он несколько раз перевернулся в воздухе и скатился по откосу в яму. Затаив дыхание я смотрел на него. Мысли путались в голове. Я отступил от ямы на шаг, не теряя черепа из виду. Пятясь, я сделал второй, десятый, двадцатый шаг. Я вел себя так, будто он выкатился из могилы у меня на глазах. Наконец я повернулся к яме спиной и зашагал по пустоши к дому. Выйдя на дорогу, ведущую из Сэн-Гилдаса к Сэн-Жульену, я мельком глянул через плечо. Солнце отсвечивало на дерне. На краю могилы белело что-то округлое. Это мог быть и камень, которых множество валялось на месте раскопок.
II.
Когда я вошел в сад, я увидел Мома, разлегшегося на каменном крыльце. Он поглядел на меня виновато и завилял хвостом.
– Ты чего испугался, дуралей? – сказал я, выглядывая Лиз в окнах второго этажа.
Мом перекатился на спину и, как бы защищаясь, поднял передние лапы.
– Не делай вид, будто я каждый день порю тебя до полусмерти, – сказал я рассерженно. За всю свою жизнь я не ударил ни одно животное. Глупый пес, – продолжал я, – тебе не хватает только того, чтобы тебя укачивали и пеленали, хотя Лиз может этим заняться, если пожелает. Мне стыдно за тебя. Убирайся к черту.
Мом протиснулся в дверь, я вошел за ним и направился сразу в будуар. Там никого не было.
– Где же она? – спросил я, глядя на Мома, вошедшего вслед. – Я вижу, тебе неизвестно. Не притворяйся, будто ты знаешь. Уйди с кресла! Неужели ты думаешь, что моей жене понравится кресло, усыпанное твоей шерстью?
Я потряс колокольчиком, вызывая служанок. Ни Катрин, ни Фина не знали, куда ушла мадам. Я прошел к себе, умылся, сменил пропыленные охотничьи доспехи на мягкий, теплый костюм с бриджами и провел несколько минут перед зеркалом – я завел эту привычку не так давно, с тех пор, как женился на Лиз. Покончив с туалетом, я спустился в сад и уселся в легкое кресло под смоковницей.
– Где она может быть? – гадал я. Рядом вертелся Мом в ожидании прощения. Я простил его, конечно, ради Лиз, отчего он запрыгал.
– Резвая ты шавка, – сказал я. – Что же погнало тебя через пустошь. Если это повторится, я добавлю тебе прыти зарядом мелкой дроби.
Час назад я едва смел думать о галлюцинации, жертвой которой я стал, но сейчас я смело вспоминал все детали, немного краснея от стыда за поспешный отход от могильной ямы.
– Подумать только, – громко сказал я, – Ле Биан и Фортон разболтались, как старые бабы, и в результате я увидел то, чего не бывает. Растерялся, как ребенок в темной комнате. – Теперь-то я понимал, что каждый раз принимал булыжник за череп и сбрасывал его вместо черепа в яму.
– Черт побери! – проворчал я. – Нервы немного не в порядке. Должно быть, с печенью что-то неладно, если я вижу такие вещи наяву. Лиз знает, что принять от этого.
Я был не в духе и с отвращением подумал о Ле Биане и Фортоне. Но вскоре я прекратил предаваться мрачным мыслям, выбросил из головы историю с черепом, мэром и аптекарем и, покуривая, стал наблюдать, как за вересковой пустошью в океан уходит солнце. Мое сердце заполнило беспокойное счастье – чувство, знакомое всем мужчинам, всем, кто полюбил.
Постепенно лиловая дымка сгустилась над морем, потемнели лес и скалы.
Неожиданно вечерняя заря осветила небо, темнота отступила.
Облако за облаком зажигались нежно-розовым огнем. В таком же розовом свете купались и скалы. Пустошь и пастбище, вереск и лес горели и переливались. Я видел чаек, суетящихся над песчаной балкой. Их белоснежные крылья тоже были розовыми. Я видел мокрых стрижей, чертящих крыльями неподвижное зеркало реки, которая до самого дна была заполнена теплым отсветом облаков. Плеснул лосось, блеснув над водой серебряным боком. Тишину нарушало лишь щебетанье каких-то пташек, устраивающихся на ночлег внутри живой изгороди.
Вечный шепот океана подчеркивал тишину. Я сидел тихо, затаив дыхание, будто прислушиваясь в первому, отдаленному еще органному аккорду. Вдруг запел соловей, тишина сжалась, и первый лунный луч посеребрил туман, повисший над пустынными водами.
Я поднял голову. Передо мной стояла Лиз.
Мы поцеловались и, взявшись за руки, медленно пошли по аллее, посыпанной крупным песком. Было время отлива, над песчаной балкой вспыхивали и гасли тысячи лунных искр. Мотыльки трепетали над клумбами белых гвоздик. Осенние розы цвели, заглушая своим ароматом запах соленого ветра.