По совету Палланта, я выдвинул в сенате тут же принятый законопроект о том, что, если свободнорожденная женщина выходит за раба без ведома его хозяина, она тоже становится рабыней, но если она делает это с его ведома и согласия, она остается свободной и лишь ее дети от этого брака делаются рабами. Этот законопроект имел забавные последствия. Сенатор, назначенный в тот год консулом, обидел Палланта за несколько лет до того и боялся, что, вступив в должность, может столкнуться с трудностями, если не добьется его расположения. Я не хочу сказать, что его ожидания подтвердились бы, вряд ли Паллант стал бы ему мстить, он куда менее подвержен злопамятству, чем я; но так или иначе, у сенатора было тревожно на душе. Поэтому он внес в сенат предложение, чтобы Палланту дали почетное звание судьи первого класса и сто пятьдесят тысяч золотых за то, что он оказал стране такую большую услугу - выработал этот законопроект и убедил сенаторов принять его. Тут с места вскочил овдовевший муж Поппеи Сципион и заговорил с иронией, напомнившей мне Галла и Гатерия, сенаторов во времена правления моего дяди Тиберия.
- Я поддерживаю это предложение. И вношу еще одно: объявить этому выдающемуся человеку всенародную благодарность. Кое-кто из нас, дилетантов-генеалогов, не так давно обнаружил, что он прямой потомок царя Аркадии Палланта, предка того любителя и знатока литературы царя Эвандра, о котором недавно упоминал наш милостивый император, того самого Палланта, что дал свое имя Палатинскому холму. Он заслужил всенародную благодарность, говорю я, не только тем, что составил этот законопроект - неоценимая любезность! - но и тем, что проявил великодушие и скромность, скрыв свое царственное происхождение и предоставив себя к услугам сената, словно он - никто, мало того, соизволив считаться всего-навсего вольноотпущенником императора, хотя и его советником.
Сципиону никто не осмелился возразить, а я прикинулся наивным младенцем, который принял все это всерьез, и не наложил свое вето. Это было бы несправедливо по отношению к Палланту. Но как только объявили перерыв, я послал за ним и рассказал о предложении Сципиона. Паллант вспыхнул, не зная, то ли оскорбиться за насмешку, то ли радоваться, что сенат публично признал, какую важную роль он играет в государственных делах Рима. Он спросил меня, как ему следует ответить, и я сказал:
- Тебе нужны эти деньги?
- Нет, цезарь, я человек состоятельный.
- Состоятельный? Давай послушаем, сколько ты стоишь. Говори правду, я не рассержусь.
- Когда я в последний раз был в банке, я насчитал три миллиона.
- Чего? Серебряных монет?
- Нет, золотых.
- Пресвятые боги! И все - добытые честным трудом?
- До последней полушки. Люди обращаются с просьбой добиться какой-нибудь милости, и я всегда говорю: "Я ничего вам не обещаю". А они отвечают: "Мы и не надеемся, что ты что-нибудь для нас сделаешь. Пожалуйста, прими этот скромный дар в знак признательности за то, что ты был так добр и выслушал нас". На это я любезно улыбаюсь и кладу деньги в банк. Они к твоим услугам, цезарь, если они тебе нужны. Ты сам это знаешь.
- Да, Паллант, знаю. Но я и понятия не имел, что ты так богат.
- У меня никогда не было времени тратить деньги.
И это истинная правда. Паллант работал, как раб на галере. Поэтому я сказал ему, что я позабочусь, чтобы сенаторам не удалось над ним посмеяться, и посоветовал отказаться от денег, но принять звание. Он согласился на это, и я торжественно заверил сенат, что Паллант был очень доволен честью, которую ему оказали, присудив звание судьи первого класса, но предпочитает по-прежнему жить скромно - ему хватает того, что есть.
Сципион не желал уступать. Он внес новое предложение - просить меня, чтобы я уговорил Палланта уступить настояниям сената и принять в дар деньги. Предложение прошло. Но мы с Паллантом стояли на своем. По моему совету он отказал в просьбе и мне, и сенату, и фарс закончился еще одним предложением, выдвинутым Сципионом и принятым сенатом: поздравить Палланта с его бережливостью (читай: скупостью). Это поздравление было, по указанию сената, выгравировано на медной доске. Я думаю, вы согласитесь, что в дураках остались не мы с Паллантом, а Сципион и сенаторы.
Я ограничил гонорар адвокатов сотней золотых за одно дело. Это ограничение было направлено против таких людей, как Суилий, обвинявший Азиатика. Суилию было не труднее заставить присяжных дать обвинительный или оправдательный приговор, чем крестьянину пригнать своих свиней на рынок. Он брался вести любое дело, самое безнадежное, лишь бы полностью получить свой гонорар - четыре тысячи золотых. И величина этой суммы, не менее, чем его самоуверенность и красноречие, с каким он обращался к суду, оказывала соответствующее воздействие на присяжных. Разумеется, изредка даже Суилию не удавалось выиграть дело, поскольку вина его клиента говорила сама за себя и скрыть ее не представлялось возможным; тогда, чтобы не утратить своей репутации в суде - ведь она пригодится ему в дальнейшем, когда у него будет хоть какой-то шанс на успех,- Суилий практически науськивал присяжных на собственного клиента. В связи с этим был крупный скандал: богатый всадник, обвиненный в том, что он ограбил вдову одного из своих вольноотпущенников, заплатил ему обычное вознаграждение, а Суилий предал его, как было описано выше. Всадник пошел к Суилию и потребовал вернуть ему четыре тысячи золотых. Суилий сказал, что сделал все возможное, и отказался вернуть деньги - это, мол, будет опасным прецедентом. Всадник покончил с собой на пороге его дома.
Этим ограничением гонорара адвокатов, получать который в республиканские времена считалось незаконным, я подрывал их влияние на присяжных, и теперь, обсуждая приговор, они стали больше полагаться на факты. Я вел с адвокатами настоящую войну. Частенько, выступая в качестве судьи, я с улыбкой предупреждал остальных членов суда:
- Я человек старый и легко выхожу из терпения. Вполне возможно, что я скорее решу дело в пользу той стороны, которая изложит факты коротко, откровенно и ясно, даже если эти факты изобличают их неправоту, чем в пользу той стороны, которая, будучи правой, напортит сама себе, устраивая здесь неуместное, пусть и блестящее, театральное представление.- И приводил цитату из Гомера:
Тот ненавистен мне, как врата ненавистного ада,
Кто на душе сокрывает одно, говорит же другое17.
Я всячески способствовал появлению адвокатов совсем иного толка: людей, не обладающих красноречием и даже не имеющих большого опыта, но зато отличающихся здравым смыслом, приятным голосом и умением свести любое дело к его простейшим элементам. Лучшего из них звали Агафон. Когда он быстро, точно - одно удовольствие слушать - вел чье-либо дело, я всегда принимал на веру его слова,- если не было доказательств обратного,- чтобы побудить остальных адвокатов следовать по его стопам.
Судебное и правовое заведение Телегония, этого "высокоученого и красноречивого оратора и юриста, гражданина Рима и Афин", было закрыто три года назад. Вот как это произошло. Однажды в апелляционном суде, где в тот день вел заседание я сам, появился жирный, суетливый, коротко остриженный человек и выступил в собственную защиту. Это был Телегоний. На него наложили большой штраф в уголовном суде за то, что по его наущению один из его рабов убил во время спора очень ценного раба Вителлия. Выяснилось, что раб Телегония, будучи в цирюльне, напустил на себя невероятную важность, заявляя, будто он адвокат и оратор. Начался спор между ним и рабом Вителлия, ждавшим, когда подойдет его очередь бриться; тот считался лучшим поваром в Риме (после моего) и стоил по меньшей мере десять тысяч золотых. Раб Телегония, у которого был достаточно хорошо подвешен язык, с язвительными шуточками стал сравнивать ораторский и поварской талант. Повар Вителлия не хотел затевать ссору и лишь спокойно высказался в том духе, что вряд ли можно проводить сравнение между тем, кто плохо владеет искусством красноречия, и тем, кто хорошо владеет искусством кулинарии, и добавил, что вправе ожидать от рабов, уступающих ему в цене, если не почтения, то хотя бы вежливости, ведь он стоит по крайней мере в сто раз больше, чем его оппонент. Тот, доведенный до ярости явным сочувствием повару со стороны всех остальных, выхватил у цирюльника бритву и полоснул ею по горлу повара с криком: "Я научу тебя, как спорить с людьми Телегония". Телегония оштрафовали на сумму, равную стоимости повара, на том основании, что поступок его раба явился следствием маниакальной уверенности, будто в споре неопровержим только личный аргумент, внушенной владельцем Судебного и правового заведения всем его служащим. Телегоний требовал обжалования приговора, доказывая, что никак не мог подстрекать своего раба к насилию, ибо даже девиз его заведения "Язык сильней клинка", а это является прямым указанием прибегать в споре только к такому оружию. Он мотивировал свое требование также тем, что в тот день было очень жарко, а его рабу нанесли тяжелое оскорбление, посчитав, будто он стоит каких-то жалких сто золотых - ведь наименьшая сумма, которую можно запросить за этого высококвалифицированного служащего, составляет пятьдесят золотых в год,- и поэтому будет только справедливо предположить, что повар сам навлек на себя смерть своим вызывающим поведением.