Мои с нею отношения завязались, когда Бетти Джун втрескалась в такого Смитти Херрина, холостяка, которому уж двадцать семь стукнуло, - он жил через два дома от меня. Смитти в упор ее не видел, а она прямо с ума по нему сходила и завела в ту зиму привычку часы проводить рядом с моим домом, а то и в моем доме, все надеялась, что Смитти ее наконец удостоит внимания. Меня это более чем устраивало. Бетти Джун рассказывала мне про все свои несчастья - ужасные несчастья, а самое главное, невыдуманные, вот так оно в жизни и бывает. Выходило с ее слов, никто никогда так сильно не любил, как она любит Смитти, а ему хоть бы что. А ей все равно, как он с ней обходиться будет, пусть обругает, пусть прибьет (в семнадцать-то лет от одной этой мысли мурашки по спине бегают), только пусть заметит ее существование, но ведь надо же, не замечает, и все тут. Да она ради него готова муки принять (и мы вместе изобретали эти муки, на которые она пошла бы с наслаждением, все их по очереди как следует обмысливали), да умереть она готова, если ему так нужно (и мы принимались во всех подробностях разбирать, какая смерть самая ужасная), только бы он хоть капельку страсти к ней проявил. Но Смитти был чурбан чурбаном. Я сострадал Бетти Джун всей душой и вдруг понял, что с нею, когда мы про невзгоды эти беседуем, разговор у меня получается легче, естественнее, чем со всеми остальными, кого я знал: ни стеснительности, от которой во рту пересыхает, а с другими девочками всегда так, ни жажды произвести впечатление, а из-за этого никак у меня с мальчишеской компанией не складывалось. Главное же, с Бетти Джун разговаривали мы все о вещах новых для меня и захватывающих, и чем больше мы о них разговаривали, тем я себя увереннее мужчиной чувствовал, опытным таким, кое-что повидавшим, да и думать обо всем стал не так узко, как прежде, понимание появилось, терпимость, трезвость суждений.
Короче говоря, друг-читатель, должен тебе признаться, что тут я и распрощался со своей невинностью. Ты спросишь: ну и что, велика важность, что я ее в итоге трахнул. Но видишь ли, Бетти Джун, тощая эта Бетти Джун, у которой всюду кости торчали, она ведь все во мне расшевелить смогла, а до нее я был какой-то оцепенелый и ни на что не годился, - она меня от духовной девственности избавила, от ребячливости этой, наивности, глаза мне открыла на ту настоящую жизнь, какою взрослые живут, - да так это сделала нежно, так безболезненно. Повезло мне, несмышленышу, угодить прямиком в эти треволнения страсти, а заодно и в жестковатые объятия, и то, что Бетти Джун у меня забрала, я ей с большим удовольствием отдал.
Заявлялась она ко мне каждый день сразу после школы и сидела, пока экономка не придет ужин готовить. А по субботам часто весь день со мной проводила. Сидим мы вдвоем то в гостиной, то у отца в кабинете - мне в кабинете больше нравилось, - я ей напитки всякие готовлю и то рома подмешиваю, то виски, в шкафчике у прислуги были, я и отливал потихоньку. И говорим мы с ней, все говорим, говорим, непринужденно этак болтаем, как добрые друзья, она про беды свои рассказывает, а я покрасивее выразиться стараюсь. И чувствую, какой я взрослый стал, в убогую ее жизнь погрузившись, как все хорошо понимаю и правильно оцениваю, - так вот и щеголял бы напрягшимися мускулами своей проницательности да искушенности. Что при этом Бетти Джун чувствовала, судить не берусь, - может, заметила, что я на глазах мужаю, а может, по-прежнему считала бестолковым сосунком.
Увы, сосунок, и заметить не успеешь, вдруг становится жеребец хоть куда, по крайней мере жеребцом себя ощущает, как я себя ощутил, глядя, как она кости свои по кушетке разложила, у меня только что ноздри не раздулись. Нелегко мне тут пришлось. Боялся: полезу я к ней - и прощай наше с ней особенное друг к другу расположение. И еще - о, край бездны, тайна эта волнующая - а вдруг она согласится?
- У тебя лед в стакане растаял совсем, - бывало, прервет эти мои мысли Бетти Джун, и я поскорей уткнусь себе в бокал.
До какого-то момента, до конца зимы - наверно, уж февраль был, - мне удавалось в общем объективно оценивать ситуацию. Ну ясно, Бетти Джун влюблена в Смитти, а я для нее вроде как брат по духу, хотя, по правде говоря, ни к Смитти, ни к дей я особого благоговения не испытывал, а что до нее, то влечет меня к ней более прочего, пожалуй, ее доступность: как вспомнишь, что в отличие от остальных моих одноклассниц у Бетти Джун есть кой-какой опыт, прямо с ума сходить начинаешь, ведь, стало быть, не то чтобы уж совсем к ней не подступиться, и тогда…
О, сколько мучительных, потных ночей пожертвовал я на алтарь этой ее доступности!
Как-то сидели мы с ней у отца в кабинете, я в его кожаном кресле развалился, и подходит она со спичкой, чтобы я прикурил. Спичку она поднесла, словно специально училась, как это делать, и, пока я затягивался, ладошкой волосы мне взъерошила. Хватаю я ее за руку, она как расхохочется и плюх ко мне на колени. Вытащил изо рта сигарету и поцелуй ей влепил со всей страстью. Заерзала она, заелозила, но ничего, не вырывается, а я ее все целую, целую, ужас до чего распалился. Глазам своим не верю, как все удачно получается, даже онемел от восторга. А Бетти Джун посмеивается и тоже меня целует - еще ни одна девочка меня раньше не целовала! - да трется об меня, лицом в меня тычется, слегка так покусывает то ухо, то нос, то под глазами. Я неуверенной рукой провел ей по груди, так и ждал, что пощечину залепит, а вот и нет - вытянулась, и вроде ей нравится. Быть не может! Полный триумф. В полчетвертого она ушла, предоставив мне радоваться достигнутым успехом.
С того дня все у нас с ней пошло иначе. Не сомневаюсь, она по-прежнему считала меня безвредным, только мы уж теперь разговорам игры наши предпочитать стали. Чудесные игры: каждый раз я хоть чуточку переступал границы, молча ею определенные, и все ее уговаривал мне уступить, хоть был убежден, что она откажет. И на этих уговорах мы прощались.
Совсем теперь по-другому начал я ситуацию оценивать. Объективность с меня прочь, как с нее блузочка, которую я сдирал и швырял в угол, чтобы не мешала. Смитти этого я просто ненавидел, исподволь всячески порочил - прямых нападок Бетти Джун ни за что бы не допустила - и вынашивал планы полного его ниспровержения. Стоило ей заговорить, как она его любит, я разражался рыданиями от ярости, и она поскорей прижмет, бывало, мокрую мою физиономию к маленьким грудкам. А свою любовь - о ней, правда, и слова между нами сказано не было - я считал неприкосновенной и беспорочной, этакая целомудренная духовная страсть, и только. Вид у меня в те дни был мрачный, ничего вокруг не замечаю, бледен, испепелен. Приятели держались от меня подальше, ведь, кажется, никто из них и не догадывался, что Бетти Джун моя частая гостья. Мне думалось, что мы с ней погибшие души, которых мойры (Клото, Лахесис, Антропо - помнится, по словарю выяснил, что каждая из них символизирует[11], и чуть не расплакался: до того точные имена) обрекли любить друг друга, но вовеки не соединиться, поскольку между нами непреодолимые барьеры общественного неравенства, сословные перегородки (об этом я, понятно, и намеком ей не дал понять) и прочая, и прочая.
Так оно все и шло до 2 марта 1917 года, когда мне исполнилось восемнадцать лет. Бетти Джун я ждал лишь к вечеру, а с утра - праздник все-таки - решил повозиться со своей недостроенной лодкой, остов которой понемножку гнил и разваливался у нас на дворе. Но только отец отправился к себе в суд, а экономка, как обычно, к своей сестре, и вдруг врывается Бетти Джун, зареванная - смотреть страшно. Обнимаю я ее, утешаю, а она все не успокоится, и тут я тряханул ее изо всех сил, схватив за плечи, - вроде бы так вот по-мужски, в самом деле, подействовало. Все еще всхлипывает, бормочет что-то, но, кажется, потише.
- Что случилось? - спрашиваю, и до того мне ее жалко, что сам чуть не реву, а колени так и подгибаются.
- Смитти женатый! - И опять в слезы.
[11]
Клото - прядущая нити жизни; Лахесис - определяющая судьбу еще до рождения человека; Антропо - неотвратимая.