Варравин выходит из кабинета. Тарелкин.
Варравин. Что ж, вы еще не повестили?
Тарелкин. Сейчас, сейчас; ведь это вот здесь, недалеко. (Садится и пишет.) А у нас, ваше превосходительство, опять язва завелась.
Варравин. Кто такой?
Тарелкин. Вот этот Шило, что недавно поместить изволили; его выгнать надо; он мне проходу не дает.
Варравин. А вы зачем с ним вяжетесь?
Тарелкин. Помилуйте; он карбонарий, он ничего не признает. Кричит по всей канцелярии об этом деле; – ну, что же мне делать? (Выходит в прихожую.)
Варравин (один, расставляет стулья, укладывает бумаги и садится за стол Тарелкина). Удивления достойно, что это за времена настали: или умен – ну, так такая ракалия, что двух дней держать нельзя; или уж такая дрянь, что, как старая ветошь, ни на что не годен.
Тарелкин входит.
Признаться сказать, хороши и вы-то стали! Ну, на что вы годитесь? Истрепались да измотались – ни одного из вас человеком сделать нельзя. Нет, в мое время был у нас Антон Трофимыч Крек – так человек!.. Из себя был плотный, плечистый, неуклюжий, что называется худо скроен, да крепко сшит. Говорил мало; а если скажет что, точно гвоздем пришьет. Жил он довольно, а и заметить было нельзя; только раз на выходе из бани как хлыстнет его апоплексия – так только вот что сделал (кривит рот и делает гримасу), и весь тут!..
Тарелкин. Я об нем, ваше превосходительство, очень много слышал.
Варравин. То-то, слышал. А ныне что вы за чиновники? Глисты какие-то: худые да больные; скрипит да кашляет, да весь протух; руку ему пожмешь, так точно мокрую плеть какую. Нет, в наше время как, бывало, Антон Трофимыч всю пятерню тебе представит, так задумаешься. Только тебе ее сунет, а сам-то и жмет; – так как около тарантаса и ходишь. Вот так делал дело – не вам чета. Встанет в четыре часа, фукнет в кулак и сядет; да, как бык какой, так и прет. Никого не боялся, несказанное вершил, – ну и состояние оставил: домишко какой на острове, да что наличности, да что безличности. А вы что? Белоручки, перчаточники, по театрам шататься, шалберить да балагурить, а деньги чтоб силой в карман лезли… Нет, дружище, без работы не придут. Так что же выдумал: вы мне, говорит, чины-то дали, а состояния, говорит, не дали.
Тарелкин. Ваше превосходительство, я не в том смысле.
Варравин. Знаю я прежде вас, в каком вы смысле. Состояние?! – А что, вы как думаете, – оно мне даром пришло – а? По́том да кровью пришло оно мне! Голого взял меня Антон Трофимыч Крек, да и мял… и долго мял, пусто ему будь. Испил я из рук его чашу горечи; все терпел, ничем не брезгал; в чулане жил, трубки набивал, бегал и в лавочку – да! А как повесил он мне на шею Анну, так с каждого получения четыре пая положит, бывало, в черновое, да только глазами в тебя вопрет – и слов-то не было.
Парамонов (входит). Ваше превосходительство, проситель – желает видеть.
Варравин. Допусти.
Парамонов уходит.
Ступайте себе; да не подслушивайте – не надо!
Тарелкин также уходит;
Варравин окладывает себя кипами бумаг.
Варравин, уткнувшись в бумаги, пишет.
Муромский входит.
Муромский. Позвольте себя представить – ярославский помещик, капитан Муромский.
Варравин (продолжая писать). Мое почтение.
Молчание.
Муромский (несколько постоявши). Наслышан будучи о вашей справедливости, прошу принять участие.
Варравин (пишет и указывает на стул). Садитесь.
Муромский садится; молчание.
Едва ли в чем могу быть полезен.
Муромский. Благосклонный ваш взгляд всегда полезен.
Варравин (пишет). Ошибаетесь. В ведомстве нашем ход делопроизводства так устроен, что личный взгляд ничего не значит. (Поворачиваясь к Муромскому и закрывая бумаги.) Впрочем… в чем состоит просьба ваша?
Муромский (очень мягко). Вам, конечно, известно дело о похищении у меня солитера губернским секретарем Кречинским.
Варравин (помягче). Оно находится у нас на рассмотрении и несколько залежалось. Не взыщите. Дел у нас такое множество, что едва хватает сил. Со всех концов отечества нашего стекаются к нам просьбы, жалобы и как бы вопли угнетенных собратов; дела труднейшие и запутаннейшие. Внимание наше, разбиваясь на тысячи сторон, совершенно исчезает, и мы имеем сходство с Титанами, которые, сражаясь с горами, сами под их тяжестью погибают. (Оправляется с удовольствием).
Муромский. Потому-то я и стремлюсь обратить внимание ваше.
Варравин. По мере сил, сударь, по мере сил.
Муромский. Дело по существу простое, но от судопроизводства получило такую запутанность, что я даже не могу порядком вам передать…
Варравин. Прошу.
Муромский. Извольте видеть: дочь моя получила в свете склонность к этому Кречинскому; и хотя мне то было прискорбно, но – я на брак их согласился. Это и была моя ошибка! (Вздыхает .)
Варравин (также вздыхает). Верю…
Муромский. Кречинский, нуждаясь в деньгах, взял у дочери моей солитер под предлогом показать его знакомым; и дочь моя оный ему вручила по детскости и большой к нему привязанности… (Вздыхает.)
Варравин (также вздыхает). Верю…
Муромский. Немедленно за сим Кречинский произвел у ростовщика Бека фальшивый залог, так что получил возможность возвратить камень этот моей дочери тем же днем. Стало, мы тут, как младенцы какие, ровно ничего и не подозревали… (Вздыхает.)
Варравин. Верю…
Муромский. Только в эту минуту один близкий мне человек предупредил меня, а вскоре явился и сам ростовщик, у которого в залоге оказался камень подложный; – следовательно, все и открылось. Видя это, я всякие сношения с Кречинским прервал. Вот и все дело; и, поверите ли, такая простота и с нашей стороны натуральность по учиненному следствию является обнесенной всякими зазорными подозрениями.
Варравин. Верю, почтеннейший, верю… однако замечу, что некоторые обстоятельства дела вы опустили.
Муромский. Клянусь вам богом…
Варравин. Положение дела вашего по фактам следствия остается запутанным и, могу сказать, обоюдоострым. С одной стороны, оно является совершенно естественным и натуральным, а с другой – совершенно неестественным и ненатуральным.
Муромский (расставя руки). В чем же неестественным и ненатуральным, ваше превосходительство?
Варравин. А во-первых, спрашиваю: можно ли, чтобы дочка ваша такую драгоценную вещь отдала чуждому ей лицу без расписки и удостоверения? Ибо есть дамы, и я таковых знаю, которые и мужьям своим того не доверяют.
Муромский. Не могла ничего предполагать, ваше превосходительство.
Варравин (продолжая). Во-вторых: по какой таинственной причине дочь ваша повторительно и собственноручно отдала камень этот ростовщику Беку и тем самым во второй раз вас его лишила, а себя явила участницею похищения?
Муромский. Хотела его спасти.
Варравин. Кого? – Преступника. Воспрещено законом!
Муромский. Да ведь он ей жених.
Варравин. Ну, нет; по-моему бы, ей от него, этак (делает жест) с ужасом! а не выручать. Согласитесь: ростовщику Беку вы заплатили деньги единственно ради этого соучастия дочки вашей с Кречинским. Ведь это факт. Вы как думаете?
Муромский. Положим, что факт; но ведь я этих денег не ищу.
Варравин. Вы не ищете, но закон-то? он неумолим!.. и ищет.
Муромский. Что же, ведь и закон неопытность принимает в соображение – она ребенок.
Варравин. По метрикам оказалась на девятнадцатом году.
Муромский. Так точно.
Варравин. Уголовное совершеннолетие.
Муромский. Уголовное?.. Побойтесь бога! За то, что девушка из беды жениха выручает; да она кровь отдаст; примите в соображение ее привязанность, увлечение!
Варравин (с усмешкою). Ну, вот вы сами и поймались.
Муромский (тревожно). Где?.. Как?.. Я ничего не сказал.