Его небольшая квартирка, заставленная старой мебелью, запах черного кофе, множество приготовленных для меня папок с бумагами в первый момент производят двойственное впечатление. Несомненно, это жилище одинокого человека. Вот маленький письменный стол с лампой, послушно наклонившей над ним голову. На расстоянии вытянутой руки от кровати электрическая кофеварка, которая свидетельствует о ночных бдениях, раздумьях и чтении старых книг. На столе — старенькая пишущая машинка. Однако в то же самое время чувствуется, что эта квартирка невидимыми нитями связана с огромным внешним миром. Об этом говорит фотография улыбающегося мальчика, стоящая в полумраке книжного шкафа, телефон, а также стопка конвертов, приготовленных для ответов на письма.
Рядом с диваном я нашел розетку, включил магнитофон, вместе с ним как бы начинает работать «машина времени».
— Давайте начнем с самого начала, дядюшка Пали. Какие семейные традиции, особенности воспитания, жизни сыграли роль в том однозначном выборе позиции во время событий 1944–1945 годов, в результате чего вам пришлось выслушать смертный приговор нилашистского суда?
— Н-да… Семейные традиции… Особенности воспитания… Отец мой был настоящим чиновником, политикой или общественной деятельностью он не занимался. Однако взгляды его, политическая ориентация сложились под влиянием демократических идей 1848 года. Он умер довольно молодым, в самом начале первой мировой войны… На книжной полке стоит небольшой портрет, написанный маслом… А в бронзовой раме другой, Пал Алмаши, который в 1849 году в Дебрецене, будучи председателем парламента, подписал закон о лишении Габсбургов венгерского трона (правда, это мой родственник по одной из боковых линий нашего рода, фактически я не являюсь его прямым потомком). Его заочно приговорили в 1849 году к смертной казни через повешение, но приговор не был приведен в исполнение, а в 50-е годы была объявлена амнистия, и он был помилован. Однако в 1864 году он снова принял участие в заговоре Алмаши-Недецки, его снова арестовали и освободили из тюрьмы только в 1867-м, когда Венгрия и Австрия пришли к историческому компромиссу.[37] После этого до самой смерти, в 1882 году, он безвыездно жил в своем поместье. Его судьба тоже сыграла важную роль в формировании моего мировоззрения…
Что касается формирования моих политических взглядов во времена службы в армии, то на них огромное влияние оказал мой предшественник по работе в Берлине Кальман Харди. В отличие от других офицеров он интересовался политикой, был человеком острого ума и широкого кругозора…
— Ваш предшественник по работе в Берлине?
— Я служил во 2-м отделе генерального штаба, потом, в 1937 году, в звании капитана попал в Берлин; в венгерское посольство. Честно говоря, до этого я не интересовался политикой. Я был офицером, офицером-инженером, служил в штабе… По-настоящему я увлекся политикой только в Германии. Прежде всего я обратил внимание, что в нашем посольстве большинство сотрудников настроено антинемецки и антинацистски. Собственно говоря, единственным пронемецки настроенным человеком был сам посол Дёме Стойяи.
— Вероятно, работающие в «третьем рейхе» дипломаты воочию могли убедиться, какие цели ставили перед собой фашисты?
— Да, это, разумеется, влияло на наши настроения… Немецкие газеты, между прочим, писали о венгерской области Толнаи с ее немецким населением как о части «империи», призывали к созданию там фольксбунда[38]…
Вообще о венграх говорили как о второразрядной нации.
— Наверное, тут есть какая-то закономерность, — перебиваю я рассказ Пала Алмаши, — ведь сыгравший такую заметную роль в организации движения Сопротивления военных Дёрдь Палфи, находясь в те же годы в Италии (несмотря на пронемецкое воспитание), стал задумываться о том, к чему нас может привести союз с фашизмом.
— Да, в Берлине у меня начали открываться глаза, — продолжает рассказ дядюшка Пали, — я стал догадываться об истинных намерениях гитлеровцев в отношении нашей страны. И Харди помог мне, многое разъяснил, постепенно и я стал всерьез задумываться над происходящим вокруг. Правда, я по-прежнему думал, что солдат ничего не может изменить. А карьера моя в Берлине закончилась тем, что меня объявили персоной нон грата, и мне раньше срока пришлось покинуть Германию. Что же произошло?
В Берлине я подружился со своим ровесником, молодым польским офицером. Об этом стало известно фашистам. И немцы обвинили меня в том, что я передаю этому поляку секретную техническую информацию военного характера… А было это в 1939 году! Нацисты утверждали, что мое поведение несовместимо с немецко-венгерским братством по оружию…
На самом деле немцам просто не нравилась наша дружба с тем поляком. В июне 1939 года в Берлин с официальным визитом прибыл югославский регент — герцог Пал. В честь его был организован большой военный парад. Харди в это время в Берлине не было, таким образом, я замещал на трибуне венгерского военного атташе. Естественно, что мой друг поляк тоже был на трибуне, и мы с ним переговаривались… О чем мы могли говорить. Разумеется, о том, что видели на параде… Рассуждали о дальнобойности того или иного орудия… О скорости и проходимости танков и т. д. Словом, о том, что в подобных случаях приходит на ум. Правда, уже тогда мой коллега капитан ВВС Михай Надь сказал: «Послушай, Пали, разве ты не заметил, что немцы за тобой следят?»
Я, помнится, тогда просто плечами пожал, но из этого-то и разгорелся весь сыр-бор. Вероятно, сейчас подробности не так важны. А вскоре началась вторая мировая война, и 15 сентября 1939 года я очутился уже в Будапеште в Военно-техническом институте…
— Что за люди тогда там работали?
— Анализируя этот период своей жизни, я теперь сознаю, что запомнился он мне прежде всего горячими спорами в Хаймашкере. Там был расположен наш испытательный полигон, и там мы проводили эксперименты. Военно-технический институт в те годы размещался в здании, где сейчас находится Военное училище имени Мате Залки, на улице Белы Бартока. Наш постоянный маршрут пролегал между казармой и Хаймашкером. В офицерской столовой на полигоне мы вели бесконечные яростные споры. О чем? О ходе военных действий, о немцах… Это было уже в начале 40-х годов. Немцев у нас не было, и мы свободно могли высказывать свои мнения… В этой связи не могу не рассказать о поведении генерал-лейтенанта Хармоша, который был директором института. Однажды он, сидя во главе стола, молча слушал наш спор, во время которого мы говорили о том, что немцы неизбежно проиграют войну… А ведь он мог бы поступить иначе, даже был обязан…
— Ваш институт стал одним из центров зарождающегося движения Сопротивления военных?
— В какой-то мере да, но, справедливости ради, замечу, что открыто выражать свои взгляды мы могли из-за отсутствия в институте немцев. Поэтому вскоре я узнал, кто каких взглядов придерживается, и после событий 15 октября точно представлял, с кем могу иметь дело, не рискуя быть выданным гитлеровцам.
Скажу честно, и после 19 марта я еще тешил себя иллюзиями, что солдат не должен заниматься политикой, что я присягал регенту, а ему со своего места, вероятно, виднее, как поступать. И хотя развитие событий мне очень не нравилось, я продолжал молча тянуть лямку. Однако после 15 октября период бездействия для меня наконец закончился. Я считал, что регента устранили незаконным путем, теперь я не был связан присягой. В ночь с 15 на 16 октября я даже сгоряча решил идти в Крепость, чтобы сражаться против нилашистов и немцев с оружием в руках. Интересно, что мой непосредственный командир генерал-майор Михай Канотаи дал на это разрешение. Но прорваться туда я не смог, потому что Крепость была окружена немецкими танками…
Тогда я решил создать группу из своих единомышленников в институте. Насколько мне известно, аналогичным образом реагировали на салашистский путч и другие честные офицеры. Независимо друг от друга стали возникать группы патриотически настроенных военных, которые постепенно начали искать и устанавливать связь друг с другом… А ведь это было нелегко: немцы всюду совали свой нос, кругом тайные и явные нилашисты, которые в любой момент могли на нас донести. Тут приходилось понимать друг друга не то что с полуслова, но по едва уловимому движению век.