Подняв руку, он ткнул указательным пальцем в сторону семафора впереди, и вечерний свет резанул его по глазам.
Переводимая вручную стрелка перед зданием вокзала. Прибитые костылями шпалы. Пакгауз с ржавыми рельсами. И вот в окне кабины уже замелькали ничуть не изменившиеся со времен его детства пейзажи Хоромаи.
Старый тепловоз безропотно подчинялся рукам Сэндзи, и в душе его невольно всколыхнулись воспоминания об их с Отомацу суровой юности. - Смотри же, Ото-сан, ты и я, мы с тобой вместе отслужим отходную этой старой развалине. - Ах, начальник, меня просто слеза прошибает… Стоящий на месте помощника машинист шмыгнул носом.
"Как бы ни менялся мир, мы так и останемся путейцами, ты и я. Нелепо пыхтя, мы должны мчаться вперед, не сворачивая с пути, нам не подобает плакать как простым людям", - думал Сэндзи, кусая губы.
Поезд въехал в тоннель, и слух наполнился мощным перестуком колес. - Послушай, старшой, какой приятный голос у нашего КХ. Конечно, у суперэкспрессов и "Большой медведицы" гудки помощнее, но когда гудит наш КХ, просто плакать хочется. У меня почему-то всегда глаза на мокром месте, когда я его слышу. - Значит, еще не дорос. Вот когда перестанешь пускать слезу при звуках гудка, тогда, считай, ты стал настоящим путейцем.
Каждый раз, когда Сэндзи чувствовал, что к глазам его подступают слезы, он распрямлял спину и изо всех сил давил на гудок КХ.