Я промолчала. Он закурил новую папиросу.
– Женщина показана четко, все остальное в кадре размыто. Только она в фокусе. То есть получается, что в фокусе только звук и она.
– Разве так одевались в тридцать седьмом? Соболя, меха.
– В общем, конечно, одевались по-другому. Но в частности все могло быть.
– Но пленка такая же, как в других роликах?
– Абсолютно.
– Может быть, это подделка? Снимали в наше время, а стилизовали, так сказать, под то. И пленку состарили. Старят же картины.
– Я с такими технологиями не знаком. Думаю, это дорогое удовольствие. Кроме того, зачем? Я еще понимаю – подделать кадры под какой-то шедевр и сказать, вот, мол, сохранились срезки не вошедшего в окончательный вариант эпизода. Но то, что мы с вами увидели, невозможно для фильмов тридцать седьмого. Это не имеет отношения к фильмам. Это что-то другое.
– Что?
– Представления не имею. Даже актеров я этих нигде никогда не видел.
– А это актеры?
– Не знаю.
– По стилю операторской работы можете что-нибудь сказать?
– Нет. Хотя работа превосходная. Причем, обратите внимание, пленка цветная. Редкость в то время.
Яша прислушался:
– Кипит.
Он ушел в подсобку. Вернулся. Я сидела не переменив положения.
– Я чай заварил. Составите компанию?
– Поздно уже. Мне за город ехать.
– Не скажете, откуда у вас эта пленка?
– Не скажу.
Он проводил меня до двери. Взялся за ручку. Помедлил.
– Как вас зовут?
– Соня.
– Вот что, Соня. Вы можете съездить в Белые Столбы. Там государственный киноархив. Я скажу, к кому обратиться. Вы скажете, что от меня.
– Спасибо. Я больше никому не хочу показывать эти пленки. И очень бы хотела, чтобы вы о них тоже забыли.
– Не могу обещать. Но не болтать я сумею.
– Спасибо.
Он отворил дверь. Послышалась музыка, топот, голоса. Вечер был в разгаре. Проходя по фойе, я заглянула в открытые двери зала. Мужчин мало. Многие женщины танцевали друг с другом.
Интересно, что мы с Яшей даже не попытались подумать над тем, что же мы увидели, то есть над тем, что стоит за тем, что мы увидели. Ах, если бы здесь это было так же легко, как во вгиковской курсовой про снежную бабу!
Думаю, что в конце концов я позабыла бы об этой пленке, о гардеробщике, которого я несколько раз, оговорившись, назвала про себя гробовщиком. Конечно, я бы эту пленку не выбросила, но забыть бы о ней постаралась, это уж точно. Гардеробщик поставил передо мной неразрешимую проблему, а неразрешимая проблема может свести с ума.
Забыть – единственный выход. Конечно, забыть окончательно невозможно. Но можно постараться не вспоминать. И я бы никогда не ходила ни на какие стадионы, ни на какие футбольные матчи. И никогда бы не доставала старую пленку. Но – хранила бы.
Был уже март, но до весны далеко, и о весне я старалась не думать. Я не хотела, чтобы она приходила. Я жила своей прежней жизнью.
Отгребала снег, ходила за водой, топила печь, разговаривала с кошкой, читала конспекты, ездила на лекции. У меня даже закрутилось нечто вроде романа с конопатым парнем из соседней дачи.
На этот раз он приехал один. Я как раз поднялась на крыльцо с ведром воды, остановилась отдохнуть и увидела, как он входит в свой темный дом, как свет в его окне вспыхивает.
Мне было любопытно, почему он один. Я решила, что он просто приехал заранее, а компания прибудет позже. И я все время посматривала на его дом.
Наступала ночь. Уже и электричка последняя прошла от Москвы.
В тишине отлично было слышно, как она идет. Я решила ложиться.
В последний раз вышла на терраску посмотреть. Он шел по тропинке к моему крыльцу. Я поспешила в дом, бросилась к зеркалу, увидела свои испуганные глаза, пригладила вихры. Стук раздался.
Я отворила дверь. Он стоял на крыльце.
– Здравствуйте.
– Привет.
– Я ваш сосед.
– Я знаю.
– Слушайте, у вас сахару нету?
– К сожалению, нет. Зато есть конфеты. И чай совершенно горячий на плите. И картошка с тушенкой. Да, и сгущенка есть. Заходи.
Он даже просиял.
Топал за мной через холодную терраску в натопленную комнату и говорил:
– Понимаешь, я совершенно не могу быть один. Я только сегодня понял, раньше просто не задумывался, что никогда в жизни не оставался один дома! Даже днем. Даже на полчасика не оставался. Можешь представить?
– Руки чистые?
– Что? Да. Я всегда мою. Я в этом смысле дисциплинированный.
– Тогда садись к столу.
– Привет! – сказал он кошке, которая смотрела на него с половичка у теплого бока печки.
Я поставила перед ним сковородку с тушенкой, тарелку с хлебом, чашку.
– А ты не будешь?
– Так посижу.
Как будто он был мне давным-давно знаком. Как будто уже сто раз я видела, как он ест, как прихлебывает чай, как целиком кладет в рот конфету и какая у него при этом блаженная физиономия.
– Зачем же ты сюда один приехал?
– Честно? С родителями поссорился.
– А я думала, меня хотел увидеть.
– Нет. – Он рассмеялся. – Я о тебе забыл.
– А было что забывать?
– Пару раз я тебя видел все-таки. Издали.
– И что думал обо мне?
– Да ничего особенного. Чудная девчонка. Живет одна и не боится.
– Значит, не чудная, а храбрая.
Мы сидели друг против друга. Угол стола нас разделял. Я слышала бумажный шорох электрического света.
– Вот интересно, – сказал он, – волосы у тебя жесткие или мягкие?
– А как ты думаешь?
Он коснулся моих встрепанных волос.
– Проволока.
– Это маленькие антенны.
– И что же они ловят?
– Всё.
– Всё?
– Всё, на что я настроюсь.
– И на что ты сейчас настроена?
– На твою руку.
– И что?
– Дрожит.
Он придвигался со своим стулом все ближе и ближе.
– Ты весь половик сгреб.
– Да?
Он ткнулся губами в мой нос. Я рассмеялась, и он, кажется, обиделся.
Во всяком случае, отстранился и поглядел мне в глаза недоуменно.
Тогда я ухватила его за уши и приблизила к себе. Тут мы сверзились.
Кошка заорала и взлетела на печку. Мы расхохотались.
Пол был теплый. Прогоревшие угли потрескивали в печи. Но к утру потянуло холодом, и мы перебрались на диван. В институт я приехала только к третьей лекции.
Он появлялся каждую неделю. Привозил гостинцы: шоколадные конфеты, пирожные. Мы проводили вместе вечер и ночь. Наутро прощались. Он болтал мне о родителях, о брате, о своем детстве. Я все больше молчала и слушала.
– Знаешь, – сказал он мне как-то раз, – я теперь о тебе часто думаю.
Мы шли с дровами из сарая. И остановились в саду, завороженные тихими сумерками. Поставили тяжелую двуручную корзину на тропинку.
Он прислонился к черному стволу яблони.
– Я даже думаю, влюбился я, что ли. Но это не то. Я знаю, что ты не обидишься на такие слова. Ты необычный человек. Ты занимаешь мои мысли. Ты как будто все время смотришь на меня. Даже ночью, когда я сплю.
Я отломила от ветки сосульку и отгрызла кончик. Вкус был пресный и немного деревянный.
– Еще я не представляю тебя вне этого места. Отдельно от этого сада, от этого снега, от этой яблони, от этого дома с кошкой и печкой. Мне даже в голову не приходит, что я могу встретиться с тобой где-нибудь в городе. Тем более привести тебя к себе домой. Ты не обидишься?
Ведь я сюда езжу один, и никто из наших не знает, что здесь со мною происходит. Здесь – моя тайна. То есть тайна – это ты.
Я присела на корзину с дровами, загребла снег, слепила снежок.
– Я никогда никому не говорил таких странных слов. Они никогда не приходили мне в голову.
– Ты хороший мальчик, – сказала я, – из хорошей, интеллигентной семьи. Начитанный. Ты все придумал. Обстоятельства помогли. Во мне нет ничего особенного. И существую я не только здесь. При желании можешь удостовериться.
– Нет.
– Почему?
Он не отвечал.
– Не хочешь разрушать свою фантазию? Ну и ладно. Правду сказать, меня тоже это положение устраивает.