В кухню мы перешли, когда за окнами окончательно стемнело.
Старый, как-то ржаво идущий будильник. Пачка грузинского чаю. Пачка сахару. Пшено. Гречка. В кастрюльке на плите – протухший суп. Я немедленно вылила суп в унитаз, а кастрюльку залила горячей водой.
Пузырек валокордина. Валидол в таблетках. На стуле в углу – стопка газет “Советский спорт”. За несколько лет.
В навесном шкафчике – самая простая посуда. Несколько склеенных из осколков чашек. Пользоваться ими уже невозможно.
Такого рода богатства мне достались.
Когда мы закончили, понятых пришлось будить. Оба они задремали на диване плечом к плечу, как в вагоне метро.
Мы расписались под актом и описью. Юрист встал, потянулся, зевнул.
– Видишь, – сказал жэковец участковому, – какой молодой. Я бы потянулся, у меня бы каждый суставчик застонал, заскрипел, а его и не слышно, будто кошка.
Юрист рассмеялся, а участковый погасил на кухне свет и сказал:
– Форточку не забудьте закрыть.
– Погодите! – воскликнула я. – А мне-то что теперь со всем этим делать?
Они оглянулись на меня.
– Да что хотите, – сказал участковый.
– Но квартиру от вещей все-таки освободите, – сказал жэковец.
– Прямо сейчас?
– За неделю управитесь?
Я попросила разрешения задержаться в квартире, оглядеться, подумать.
– Почему бы и нет? Правда, Сергей Иванович? – сказал жэковец. – Вот вам ключ. Запасной у меня имеется, а новые жильцы все одно новые замки врежут.
На самом деле мне ужасно хотелось, чтоб все ушли, а он остался.
Чтобы мы посидели с ним вдвоем на кухне, поставили бы чайник, выпили бы как ни в чем не бывало чаю из целых чашек. Открыли бы форточку.
Он бы выкурил папиросу и рассказал мне о гардеробщике. Жэковец, несомненно, был человек проницательный.
Возможно, он и остался бы со мной. Но я не решилась его об этом попросить. Впоследствии же, когда я заглядывала к нему в контору, там толпился народ, и поговорить один на один, не торопясь, вдумчиво, было невозможно. Да к тому времени я уже и не знала, какие вопросы задавать о гардеробщике, в такую фантастическую фигуру он вырос.
Так просто. Умирает человек, и все, что он хранил, берег, из чего пил и ел, все его – уже ничье, не имеет ни значения, ни смысла.
Никто уже не знает, кто изображен на этих фотографиях, кто написал эти письма. Да никто и не будет об этом думать. Снесут на помойку и фотографии, и письма, и чашки, и старый стол, и заботливо склеенные фигурки. Всё. Жизнь кончилась. Растворилась во тьме.
И откуда знал гардеробщик, что не решусь я просто так взять и выкинуть все эти вещи? Зачем они мне? Зачем мне его жизнь? Да и что я могу узнать о ней из этих осколков? Пусть даже склеенных.
Я листала на кухне старый пузатый альбом. Листала внимательно, надеясь увидеть какой-то знак, какой-то намек, оставленный мне гардеробщиком. Какое-нибудь указание, объяснение, зацепку.
Я надеялась увидеть его молодым. Не знаю, может быть, я его не узнавала, но, по-моему, во всем альбоме было только три его фотографии – на паспорт.
Насколько я поняла, в доме этом он появился в 1955 году. Здесь тогда жила Ольга Степановна Муханова, одинокая, бездетная. И снимки в альбоме принадлежали ей, и письма, присланные родителями из
Рязанской области с 1930 по 1947 год.
В 1955 она вышла замуж за гардеробщика. Ей было сорок шесть, ему – сорок. Впрочем, он тогда гардеробщиком не был. Молодой, сорокалетний мужчина устроился дворником. В шкатулке, кроме их свидетельства о браке, свидетельства о ее смерти семь лет назад, его паспорта нового образца, полученного в 1978 году, хранилась выписка из его трудовой книжки. Книжка была заведена в 1955-м.
В 1955-м он женился на Мухановой Ольге Степановне, в 1955-м прописался в этом доме, в 1955-м устроился работать дворником. Чем занимался гардеробщик до 1955 года, было совершенно не ясно. Может быть, все его документы сгорели. Может быть, поразила его амнезия.
Может быть, он надеялся, что я – за него – все вспомню?
В таких размышлениях под ржавый перестук часов шло время.
Совершенно точно принадлежали гардеробщику газеты “Советский спорт” и билеты на футбол, которые он все сохранял в отдельной жестяной коробочке из-под грузинского чая высшего сорта. На билетах отмечал он счет матчей.
Он ходил на “Спартак”. Садился всегда на одно и то же место. Билеты на одно и то же место можно брать только по знакомству.
Я отложила бумаги, налила в чайник свежей воды из крана и поставила на огонь. И – буквально подпрыгнула от звонка. Как будто звонок разбудил меня или застал за преступным делом, так я испугалась. К двери я подходила с чувством, что за ней стоит гардеробщик. Он не нашел в кармане ключа и увидел в своих окнах свет. Он не знал, что уже похоронен…
Лицо женщины на площадке было маленькое, круглое, упрямое. Истовое, как у человека, все душевные силы которого напряжены и направлены в одну цель.
– Я живу прямо напротив, – сказала женщина, – окна у нас на улицу.
На всей площадке только ваши окна смотрят во двор. Мне необходимо посмотреть во двор. Позвольте.
Она вошла стремительно. Я даже не успела сказать: “Пожалуйста”. И поздороваться не успела. Только отступить, дать дорогу.
Женщина пересекла комнату, подошла к окну, отодвинула занавеску.
– Свет погаси, – приказала она. И я повернула выключатель.
Под окном лежал безлюдный, практически уже пустой двор.
– Нет, – сказала женщина. – Нет, нет, нет.
Она отпустила занавеску и отвернулась от окна. Я включила свет.
– Я к Серафиму Ивановичу часто заходила в окно поглядеть, – сказала женщина. – А ты кем ему будешь?
– Не знаю.
– Не знаешь? А почему же он тебе все богатства свои завещал?
– Какие богатства?
– Странно, ей-богу, странно. Я с ним с пятьдесят пятого года знакома, ты еще не родилась. С женой его, покойницей, и того дольше.
Бывало, пироги испеку, обязательно принесу с пылу, с жару угостить.
Покойница тоже хорошо готовила. Серафим Иваныч при ней как сыр в масле. Баловала она его, точно собственное дитя. Один он, конечно, осиротел. Вот я и угощала его пирожками. А то и супу принесу. Жалела его старость. Но люди – твари неблагодарные. Хоть бы полушку мне, к примеру, завещал.
И она внимательно оглядела все то, что принадлежало теперь мне.
Затем взгляд ее остановился на моем лице.
– Ты деревенская, что ли?
– Да нет.
– Лицо здоровое. И сама крепенькая.
Она подошла.
– Ну-ка покажи руки.
– Вы гадалка?
– Зачем гадать? И так видно, что у тебя руки рабочие.
– Я из маленького городка, там у нас дом на окраине, почти деревенский, даже кур держим; а сейчас я на даче живу, тоже печь топлю и все такое.
– Что-то я не слыхала, чтоб у Серафима Иваныча дача была.
– При чем тут Серафим Иванович? Это дяди моего родного дача.
– Значит, ты Серафиму Иванычу не сродственница?
– Говорю же, не знаю.
Женщина оставила меня. Обошла комнату. Из комнаты отправилась на кухню. Я – следом.
Чайник кипятился вовсю, крышка подскакивала.
– Ба! А я думаю, кто здесь?
Женщина погасила огонь. Посмотрела на меня.
– Чай пить собралась?
– Да.
– Составить тебе, что ли, компанию?
– Как хотите.
– Ну, заваривай, а я посижу погляжу.
Она устроилась на табурет у стены.
– Вот здесь обычно Серафим Иванович сиживал, папироску покуривал, пирожками моими лакомился.
Она внимательно круглыми, хищными глазами следила, как я ополаскиваю чайник, как засыпаю заварку.
– Омерзительный чай. Я у нас в булочной “Бодрость” беру. Или
“Индийский”, со слоном. Даже второй сорт лучше, чем высший грузинский. И почему так?
– Не знаю.
– Ничего-то ты не знаешь. А почему он вдруг завещание составил?
Вроде бы здоров был.
– Не знаю.
– Опять.
– Вообще-то он от сердечного приступа скончался. Может, предчувствовал.