Я встретила их, когда шла из ратуши. Генрих вел молодую жену под руку. Парень был одет совсем не так скверно, как в тот день, когда он сел выпивать с господином Шварцем. То ли нашел себе выгодную службу, то ли помер его богатый родственник, о котором болтал Антон, но на плечах его была мантия дорогого сукна, на ногах модные башмаки, на груди золотая цепь, а на поясе - кошель, явно не из пустого щегольства подвешенный.
Кетхен, то есть, пожалуй, ныне Катарина, разоделась в пурпурный бархат, как и мечтала некогда, но даже без подсказки учителя я догадалась бы, что она отсчитывает тот же срок, который недавно истек у меня. Мы расцеловались, затем она церемонно представила своего мужа, приказчика у Шульца, тут же весело пересказала все, о чем Амалия болтала по соседям, спросила, вправду ли так стар мой супруг, и надолго ли я сюда, и много ли мне оставила тетушка, и сильно ли я по ней горюю, и может ли она навестить меня и посмотреть моего сына… Генрих вежливо улыбался, не подавая виду, что знаком со мной. И то верно, стоит ли молодому мужу вспоминать, как он перемигивался со служанкой, прибирающей у профессора? Тем паче, что и служанка эта больше не служанка, а докторша и владелица дома… Страшный день, что выпал на его и мою долю прошлым летом, кажется, не оставил в его разуме никаких следов - если не считать таковыми переход из ученого сословия в торговое и отказ от холостой жизни в пользу супружества.
Мы раскланялись и распрощались, а мне пришли странные мысли, пока я торопилась домой. Вот нечистый затеял игру, думая заполучить мою душу, крутил так и сяк, запутал множество людей, но кому он повредил? Без его козней Генрих по сей день бы оставался беспутным и бездарным студентом, причинял наставникам головную боль и заставлял великих римлян переворачиваться в гробах, а Кетхен, вернее всего, оказалась бы обманутой и обесчещенной - я хорошо помнила, как она глядела на того, кого полагала Генрихом. Теперь же бывшая судомойка - законная жена, а торговые записи, кажется, даются Генриху легче, чем латынь. Одним плохим врачом или юристом меньше, одним хорошим коммерсантом больше - не есть ли это двойное благо? И сама я не стала, как стращал меня Дядюшка, грязной и забитой монахиней или женой купца, а исполнила все свои желания и вдобавок изведала земную любовь. Как же произошло столько добра от злых помыслов? Назвать источником добра Дядюшку мне не позволяло благочестие, а меня саму с моим упрямством и гордостью - не позволяла скромность. И вернее всего, это означало одно: мне не все ведомо. Как знать, в чем была подлинная его цель и кто расплачивается за все сии блага… Кто? А ты и вправду не догадываешься, милая, - кто?!
Но вот что случилось, когда Иоганнесу исполнилось две недели. Мы с Янкой были во дворе: я качала сына, она развешивала пеленки, и тут перед наши очи явился не кто иной как виттенбергский студент Карл. Поприветствовав нас и поклонившись, он вручил мне письмо. И не развертывая его, я поняла, кто отправитель: немецкий адрес был выведен латинскими буквами; наше начертание всегда с трудом дается иноземцам. Мне писал Альберто Тоцци, и после приветствия и упрека (зачем не сказалась ему перед отъездом), в письме стояло следующее:
«Теперь молюсь о том, чтобы Карл не разминулся с вами; если же вы намереваетесь возвращаться, Мария, отложите это намерение, хотя бы вам пришлось развязать узлы, отослать карету и обратиться к вашей приемной матери с просьбой приютить вас! - ибо я вынужден сообщить скверную новость. На пятый день от вашего отъезда в Серый Дом нагрянули судейские с обыском, и между ними известный вам человек, имеющий степень доктора права и богословия. Не знаю наверное, как они собирались объяснять свое вторжение, буде не найдут ничего предосудительного, но, вероятнее всего, они были уверены, что результат обыска станет и его оправданием. Результат оказался таков, что о нем по сей день говорит весь город. Господин юрист вошел в Серый Дом живой, здоровый и пылающий праведной заботой, а менее чем через час солдаты вынесли оттуда его мертвое тело, сами перепуганные насмерть. По словам моего племянника (сам он там не был, но говорил с одним из видоков), господин этот во время обыска ни с того ни с сего впал в безумие: швырнул об пол сосуд, который держал в руках, - сосуд разбился, по комнате разошлось ужасное зловоние, а он, будто охваченный приступом эпилепсии, рухнул на пол, прямо в осколки и мерзостную жижу, и принялся корчиться, и кричал, что демоны разрывают его на части, терзают его и мучают, и сам ранил ногтями свою голову и лицо, и молил о пощаде, пока не умер. Двое же из тех, кто был с ним и вошел в ту же комнату, после смерти его впали в безумие и хохотали радостно, будто пьяные, но это вскоре прошло.
Демонов смело отнесу на счет воображения судейских, неустанно трудящихся на процессах о ведовстве и притом знакомых с обстоятельствами смерти прежнего хозяина дома. Но главное не подлежит сомнению: ваш недоброжелатель мертв, отпет и похоронен. Причиной его смерти никто не называет колдовство - я разумею, никто из облеченных властью не делает этого прилюдно, и мой племянник не знает, или не хочет сказать даже мне, какие еще улики принес проклятый обыск. Однако вы сами видите, Мария, сколь опасно было бы вам сейчас появиться в Виттенберге. Ежеденно молю Господа и Пречистую Деву, чтобы этого не случилось.
Я поразмыслил и о том, что произойдет, если ваш супруг неожиданно вернется и отправится прямо в Серый Дом, и сам зашел туда. Дом не охраняется, двери не заперты, но охотников заходить в них нет. Впрочем, по словам моего племянника, кроме мертвого тела из дома вынесли два или три сундука, с деньгами ли, с книгами или с тем и другим. Грешен, я зашел в библиотеку и кое-что взял оттуда, - верну, как только увижу вас или Кристофа. Кроме того, я оставил ему послание, которое легко заметить, но трудно стереть, и в нем написал, чтобы он зашел ко мне. Храни вас Господь, Мария».
Студент молча ждал, пока я дочитаю. Я поблагодарила его и спросила, когда он намеревается вернуться, думая передать с ним ответ.
– Я не вернусь в Виттенберг.
– Как же это? - строго спросила я. - Вы прервете учение?
Ну как тебе объяснить, что не надобен ты моей сестричке, и нет ровно никакой нужды ломать твою юную жизнь ради ее синих глазок, ибо все это будет впустую?!
– Здесь тоже есть университет, и я поступлю в него. - Очень знакомо наклонив голову, он взглянул на меня в упор и закончил: - Если господин Вагнер не вернется, мне все равно, где и от кого получить магистерское звание. Или же не получить его совсем.
Это было забавно и по-юношески патетично, но пришлось признать, что я недооценила молодого человека. Мне и в голову не приходило, что он рвется послужить не только Янке, но и мне - жене любимого учителя, попавшей в беду.
– Я понимаю вас, мой господин. Но здешний университет, по сравнению с виттенбергским, провинциален и дает образование много худшее. Вы полагаете, господин Вагнер вас за это похвалит?
– Он не наказал мне, как поступать без него, и я могу решать сам. Но я хочу сказать, досточтимая госпожа, что вы вольны распоряжаться мной, как пожелаете. Я сделаю для вас все, что в моих силах.
А ведь этого следовало ожидать. Спокойная готовность принять на себя чужую ношу, разве что с излишним пафосом, какого не было в оригинале… Кто сказал, что учитель в учениках повторяет себя верней, чем отец в сыновьях, - говорил правду.
– Пусть будет по-вашему, мой господин. У меня есть предчувствие, что ваша помощь мне понадобится, и я очень признательна вам. Надеюсь, вы позволите мне переговорить с некоторыми людьми о вашем зачислении в университет?
– Благодарю вас, но я хотел бы это сделать сам.
Едва мы распрощались, я отвернула уголок пеленки и взглянула на сына в колыбели. Младенцы спят подолгу и крепко, как выздоравливающие больные, - а есть ли недуг страшнее, чем небытие? - и во сне понемногу приучаются быть.
Листья липы еще не развернулись во всю ширину, и сквозистая крона пропускала солнце - Иоганнес жмурился и скоро должен был проснуться, и вдруг улыбнулся, не размыкая век. Слеза щекотала щеку, сорвалась, упала на сложенное письмо - я и не заметила, что плачу. Вот я и выполнила то, ради чего пускалась в путешествие, - разузнала, как погиб отец. Больше мне не слыхать беззвучного голоса, не внимать издевательствам и шуткам, за которыми почти не видны нежность и смертная тоска.