Съ Дюшенуа и Бургуенъ – ничего, или почти ничего. He то – съ Жоржъ, которая не была отослана обратно.
Правда, въ первый ея приходъ онъ хлестнулъ ее фразой: «Ты осталась въ чулкахъ, у тебя безобразныя ноги». Но дело въ томъ, что когда онъ разсматривалъ это великолепное двуногое животное и оценивалъ все его качества, недостатокъ ужъ очень резко долженъ былъ броситься въ глаза и замечаніе невольно сорвалось съ языка.
He было человека более чувствительнаго къ красоте ногъ и рукъ. «Это было первое, на что онъ обращалъ вниманіе у женщины, и когда ноги и руки были нехороши, онъ говорилъ: „У нея плебейское нутро“.
Жоржъ въ 17 летъ была прекрасна, безподобно прекрасна; голова, плечи, руки, тело – все просилось на картину, за исключеніемъ оконечностей, а въ особенности ногъ, которыя она, живя за два года передъ темъ въ Амьене, изуродовала туфлями, подметая каждое утро передъ домомъ своего отца, дирижера оркестра и директора театра.
Поселившись въ нивозе X г. въ Сенъ-Клу, Иаполеонъ тотчасъ же вызвалъ къ себе въ первый разъ Жоржъ и принялъ ее въ небольшомъ аппартаменте, выходящемъ на Оранжерею. Въ этомъ году онъ долго задержался въ новой резиденціи, провелъ тамъ почти всю зиму и вызывалъ ее къ себе довольно часто. Онъ былъ большимъ поклонникомъ ея красоты, но ему очень нравился и ея бойкій, живой умъ. Она разсказывала ему закулисную хронику и все то, что происходило въ фойэ Французскаго Театра, где тогда можно было услышать не мало интереснаго. После переезда въ Парижъ онъ продолжалъ видеться съ ней у себя въ антресоляхъ, но никогда не бывалъ у нея; ему ни разу не пришлось, поэтому, встретиться съ Костеръ де Сенъ-Викторомъ или съ другими ея любовниками. Это длилось два года, по свидетельтсву Жоржъ, которая утверждаетъ, что все это время она была ему верна: этого отъ нея и не требовали.
Жозефина очень скоро узнала объ этой прихоти мужа. Она пришла въ невероятное безпокойство и начала устраивать отчаянныя сцены. «Она волнуется больше, чемъ следуетъ, – говорилъ Бонапартъ. – Она достоянно боится, чтобы я не влюбился серьезно. Она не знаетъ, очевидно, что любовь создана не для меня? Что такое любовь? Страсть, которая заставляетъ забывать всю вселенную, чтобы видеть только любимый предметъ. Я же, несомненно, не созданъ для такихъ крайностей. Какое же значеніе могутъ иметь для нея развлеченія, не имеющія ничего общаго съ чувствомъ любви?»
Нельзя было разсуждать более здраво, но Жозефина я не ссылалась на здравый смыслъ. Между темъ она должна была бы признать, что никогда тайна не хранилась такъ тщательно.
Никакихъ скандаловъ, никакой огласки, ни единой милости Жоржъ, какъ актрисе: когда она пропускаетъ службу, дворцовый префектъ очевъ сурово грозитъ ей тюрьмой и она не заставляетъ повторять ей это. Когда она играетъ при Дворе, то получаетъ такое же вознагражденіе, какъ и ея товарки, не болыпе; утверждаютъ, что когда она позволила себе однажды попроситъ у Бонапарта его портретъ, то онъ далъ ей двойной наполеондоръ: «Вотъ, – сказалъ онъ, – говорятъ, что я здесь похожъ».
Денегъ онъ, несомненно, даетъ ей. Пометка: «Выдано Е. В. Императору», часто повторяется въ счетахъ шкатулки противъ суммъ, колеблющихся отъ 10 до 20.000 франковъ, но ничто не указываетъ на то, кому они предназначались. Единственный разъ, 16 августа 1807 г., помечено имя Жоржъ въ связи съ подаркомъ въ 10.000 франковь. Но за три года до этого она прекратила свои визиты въ Тюильери; это былъ, несомненно, подарокъ въ память св. Наполеона.
Къ тому же, меньше чемъ черезъ годъ, 11 мая 1808 г., Жоржъ тайкомъ покинула Парижъ въ обществе Дюпора, танцора изъ Оперы, который, боясь быть арестованнымъ у заставы, переоделся женщиной. Несмотря на договоръ съ Французскимъ Театромъ, тайкомъ отъ кредиторовъ, она уезжаетъ въ Россію къ своему любовнику, который, какъ говорятъ, обещалъ жениться на ней. Это – Бенкендорфъ, братъ графини Ливенъ, пріехавшій въ Парижъ въ свите посланника Толстого; онъ былъ отозванъ обратно и предполагалъ представить петербуржцамъ я. главнымъ образомъ, Императору Александру, свою любовницу.
Здесь ведется целая интрига, съ целью отбить царя у г-жи Нарышкиной, толкнувъ его на связь съ актрисой – связь мимолетную, отъ которой его без труда можно будетъ вернуть потомъ къ царствующей императрице. Жоржъ ничего, конечно, не знаетъ обо всехъ этихъ прекрасныхъ проектахъ; въ письмахъ къ матери она распространяется о прелестяхъ своего «добраго Бенкендорфа», подписывается (августъ 1808 г.) Жоржъ-Бежендорфъ. Она была представлена Императору Александру, который посылаетъ ей великолепную, усеянную алмазами, пряжку для пояса, вызываетъ ее въ Петергофъ, но вторично уже не требуетъ ее туда. Великій же князь, – который на представленіи Федры сказалъ– «Ваша m-llе Жоржъ въ своей области не стоитъ того, чего стоитъ въ своей – моя парадная лошадь», – приходилъ къ ней каждый день и «любитъ ее, какъ сестру». Такъ говоритъ она.
Онъ не ограничился этимъ. Дворъ и городъ также не были обделены; но это – не то, чего добивались, завлекая ее въ Россію не то, что разрешилъ Наиолеонъ, когда ему разсказали о заговоре. Темъ не менее, когда после 1812 г. она вздумала вернуться во Францію и примчалась въ Дрезденъ, чтобы присоединиться къ наиболее выдающимся артистамъ, вызваннымъ туда во время перемирія, то Наполеонъ приказалъ не только включить ее снова въ число сосьетеровъ, но и зачесть ей, какъ годы службы, шесть летъ отсутствія. Ея товарищи никогда не могли простить ей этото.
Во время Ста Дней она велела доложить Императору, что желаетъ передать ему бумаги, сильно компрометирующія герцога д'Орантскаго. Наполеонъ послалъ къ ней надежнаго человека и по возвращеніи его спросилъ: «Она не говорила тебе, что у нея плохи дела?» – «Нетъ, Государь, она говорила мне только, что желаетъ лично передать эти бумаги Вашему Величеству». – «Я знаю, что это такое, – сказалъ Императоръ, – Коленкуръ говорилъ мне; онъ сказалъ мне также, что она въ стесяснныхъ обстоятельствахъ. Ты дашь ей 20.000 франковъ изъ моей шкатулки».
Эта, по крайней мере, была признательна. Нетъ никакого сомненія, что проявляемыя ею симпатіи были причиной борьбы, которую ей пришлось вести съ жантильомами Палаты и жантильомами Партера, борьбы, окончившейся грубымъ изгнаніемъ ея изъ Французскаго Театра. Даже въ последніе свои дни, – совсемъ старая, совершенно не похожая уже ни лицомъ, ни вообще внешностью на прежнюю тріумфаторшу, – она говорила о Наполеоне съ дрожаніемъ въ голосе, съ искреннимъ волненіемъ, которое передавалось слушавшимъ ее молодымъ людямъ – теперь почти старикамъ – съ такой силой, что они не могутъ забыть объ этомъ до сихъ поръ. Но она вызывала передъ ними не образъ любовника, а образъ Императора. И эта проститутка – не изъ стыдливости старой женщины, – потому что она охотно говорила о другихъ любовникахъ, – а изъ какой то почтительной боязни, казалось, забыла о томъ, что онъ находилъ ее красивой, что онъ объ этомъ говорилъ ей, и видела въ немъ не мужчину, которымъ онъ былъ для нея, но лишь человека, которымъ онъ былъ для Франціи, – подобно темъ нимфамъ, которыя, удостоившись на мгновеніе ласки бога, не разглядели его лица, пораженныя ослепительнымъ блескомъ его славы.[14]
14
Императоръ решительно утверждалъ, что не обладалъ другими актрисами помимо Жоржъ. «Я думалъ вместесо всемъ Парижемъ, сказалъ емуГурго, что Ваше Величество обладали m-lle Сентъ-Обенъ, m-me Гаводанъ; прибавляли даже имена Бургуенъ и Вольне». – «Никогда; оне же сами, конечно, распустили эти слухи, чтобы поднять себе цену».