Всякія остроты, игра словъ, каламбуры, меткія словечки, которые не вытекаютъ изъ самого сюжета, не суть, какъ онъ говоритъ, «духъ вещей», а просто – игра ума; легкіе стишки, ловко составленные куплеты – болтовня, которой иногда удается создавать иллюзію мысли, – все это совершенно не затрагиваетъ его. Всемъ этимъ онъ пренебрегаетъ, все это онъ презираетъ и совершенно игнорируеть. Напротивъ, трагедія для него – нечто возвышенное, благородное и сильное. Въ ней – ничего вульгарнаго. Онъ слушаетъ въ ней речи равныхъ себе: королей, героевъ и боговъ. Онъ слушаетъ въ ней самого себя, потому что именно такъ и такимъ языкомъ онъ долженъ будетъ говорить съ потомствомъ, когда время позволитъ показать на сцене и его жизнь.
И эта страсть къ трагедіи вполне естественно толкаетъ его въ часы досуга къ трагическимъ артисткамъ. Лукавыя рожицы субретокъ, заученныя чары grandes coquettes, фальшивая наивность ingenues – все это онъ встречаетъ у себя при дворе, и любая фигурантка въ светской комедіи придворной жизни бросилась бы къ нему по первому знаку; но Федра, Андромаха, Ифигенія, Герміона – не продажныя женщины, a cyщества сверхъ-естественныя и почти божественныя, которыхъ исторія и поэзія разукрасили всеми своими сокровищами. И его воображеніе, въ свою очередь, обращается къ нимъ; видя на сцене изображающихъ ихъ актрисъ, онъ испытываетъ влеченіе не къ этимъ актрисамъ, но къ самимъ героинямъ. Вызывая ихъ къ себе, онъ не совершаетъ ничего недостойнаго, и удовлетвореніе чисто чувственной фантазіи подернуто въ его собственныхъ глазахъ поэтической дымкой.
Несомненно, потомъ въ немъ загоьариваетъ мужчина и, – заваленный работой, не имея возможности тратить попусту много времени, не склонный къ любезностямъ и не умегощій скрывать презреніе къ женщинамъ, которыя, по знаку лакея, являются и предлагаютъ себя, – онъ позволяетъ себе грубыя выраженія и поступки, которыя у другихъ были бы цыничны. На деле онъ менее циниченъ, чемъ кто-либо. «Всему, что имеетъ отношеніе къ сладострастію, – говоритъ одно лицо, служившее ему и близко къ нему стоявшее, – онъ придавалъ поэтическій оттенокъ и давалъ поэтическія названія». И даже грубость выраженій у него – это лишь способъ скрыть некоторую растерянность, овладевающую имъ всегда передъ женщиной, кто бы эта женщина ни была. Онъ фанфаронитъ и надеваетъ чуждую ему личину порока. Такъ, на Святой Елене, въ одномъ разговоре, онъ старается доказать, что въ немъ гораздо больше чувственности, чемъ чувства, тогда какъ въ действительности никто, можетъ быть, не сантименталенъ такъ, какъ онъ.
Въ данномъ случае, однако, это не такъ. Влеченіе вызывается у него не физической чувственностью, а чувственностью разсудочной, – силою до крайности возбужденнаго воображенія; но когда женщина находится у него подъ рукой, то иногда прихоть проходитъ; чаще же всего голова его занята делами: онъ работаетъ и все, что отвлекаетъ отъ работы, раздражаетъ и сердитъ его. Царапаютъ въ дверь, чтобы предупредить его: «Пусть она подождетъ!» Царапаютъ опять: «Пусть она раздевается!» Царапаютъ снова: «Пусть уходитъ!» И онъ принимается за работу.
Такъ произошло, разсказываютъ, съ m-lle Дюшенуа; но она была привычна къ подобнымъ происшествіямъ. Какъ попала она во Французскій Театръ? Въ начале Консульства одинъ молодой щеголь, только что схоронившій дяденьку, везетъ своихъ друзей отпраздновать полученіе наследства въ одинъ загородный домъ въ окрестностяхъ Сенъ-Дени. Завтракаютъ, потомъ охотятся, но скоро становатся скучно. «Тогда посылаютъ вь одинъ известный домъ на Шоссе-д'Антенъ за веселыми особами, всегда готовыми хорошо покушать. Каждый выбираетъ себе среди нихъ одну по вкусу». Одна изъ девушекъ остается безъ партнера, все говорятъ о ней: «Она слишкомъ беаобразна!» Между темъ, у нея прекрасные глаза, восхитительная талія, вся ея наружность дышетъ добротой; пренебреженіе, на которое ей приходится часто наталкиваться, наложило на ея лицо печать грусти, и она делаетъ его интереснымъ. Играютъ въ бары въ парке. Она бегаетъ, какъ лань; и движенія ея, подъ легкими одеждами, гибки и изящны. Голосъ ея музыкаленъ и неженъ, она кажется умнее и развитее своихъ товарокъ. У одного изъ присутствующихъ молодыхъ людей является жалость къ ней, онъ заговариваетъ съ ней, беретъ ее къ себе, говоритъ о ней Легуве, который, заинтересовавшись, выражаетъ желаніе видеть ее, заставляетъ ее читать стихи и, въ свого очередь, удивляется ея способностямъ.
Легуве даетъ ей указанія, вводитъ ее къ г-же Де Монтёсеонъ, где она встречаетъ генерала Валянса, обезпечиваетъ ей покровительство г-жи Бонапартъ и добивается для нея дебюта во Французскомъ Театре. Она играетъ Федру въ первый разъ 16 термидора X года. Черезъ годъ или два происходитъ съ нею вышеописанпый случай въ Тюидьери. Ho y зтой женпщны есть воспоминанія, которыхъ ничто не изгладитъ; и отъ техъ р. ременъ, когда она была прислугой, и отъ техъ зременъ, когда она была принадлежностью пирушекъ, у m-lle Дюшенуа осталась какая то покорная грусть, боязнь словъ, которыя ей такъ часто приходилось слышать: «Она слишкомъ 6езобразна!»
Отослана обратна и Тереза Бургуенъ; но та, которая подписалась Ифигеиія въ Тавриде подъ нахальной запиской: «He видела, не слышала» въ ответъ герцогине, супруге маршала, требовавшей возвращенія улетевшаго попугая, совершенно не была склонна принимать пренебреженіе съ покорностью m-lle Дюшенуа. Къ оскорбленному самолюбію присоединялся для нея ущербъ матеріальный – потеря очень богатаго любовника, которымъ она безконечно дорожила каковымъ любовникомъ былъ Его Превосходительство, Господинъ Министр Внутреннихъ Делъ. Это былъ Шанталь.
После второго, весьма сомнительнаго дебюта онъ, пользуясь своей властью, устроилъ Терезе ангажементъ во Французскомъ Театре. Чтобы освятить эту милость, онъ написалъ m-lle Дюмениль. дававшей ей по его просьбе советы, оффиціальное и открытое письмо, въ которомъ сообщаль о пожалованной ей министерствомъ награде и благодарилъ ее за то, что она «пользуется досугомъ, который даетъ ей пребываніе на покое, чтобы воспитать ученицу, достойную ея самой и драматическаго искусства». Онъ афишировался съ этой девицей, предоставлялъ къ ея услугамъ печатъ, выставлялъ на показъ передъ всемъ Парижемъ свои отношенія къ ней.
Правда, она, съ ея круглымъ лицомъ, невиннымъ видомъ, лукавой улыбкой, красивыми, светлыми, на первый взглядъ, целомудренными глазами, задорнымъ тономъ, язвительными шутками, прозванная «богиней веселья и наслажденій», – была именно такой любовницей, какую только можетъ желать мужчина пятидесяти летъ. Шанталю осталось только соблюдать внешнее приличіе, не компрометировать свое званіе и не доходить до такого ослепленія, чтобы видеть въ m-lle Бургуенъ воплощеніе добродетели. Наполеонъ зло разуверилъ его въ этомъ. Однажды вечеромъ, пригласивъ министра къ себе по деламъ, онъ вызвалъ и m-lle Бургуенъ, и о приходе последней доложили въ присутствіи Шанталя. Наполеонъ приказалъ ей ждать, потомъ, какъ разсказываютъ, отослалъ ее обратно. Но Шанталь, какъ только доложили о прибытіи m-lle Бургуенъ, собралъ свои бумаги и уехалъ. Въ тотъ же вечеръ онъ подалъ въ отставку.
Co стороны девицы начинается тогда открытая война. Въ Петербурге, куда она едетъ после Тильзитскаго мира, она угощаетъ своихъ обожателей всевозможными эпиграммами, направленными противъ Наполеона и пользующимися успехомъ въ Париже.
Въ Эрфурте последній беретъ свой реваншъ и потчуетъ, въ свою очередь, Александра эпиграммами на m-lle Бургуенъ, предупреждаетъ его, что девица отличается нескромностью и наноситъ этимъ немалый ущербъ ея карьере жрицы любви. После Реставраціи она открыто проявляетъ свои роялистскія симпатіи, особенно пылкія потому, что она была представлена королю герцогомъ Беррійскимъ и имела тысячи причинъ держаться за Бурбоновъ. Она не преминула разукрашиваться въ ихъ цвета въ теченіе Ста Дней, но на это не обратили вниманія. По возвращеніи изъ Гента, герцогь Беррійскій, отказавшись отъ нея, сильно охладилъ ея энтузіазмъ.