Не верю, чтобы ты был бессердечным извергом, даже если смотришь фильм с Фернанделем после того, как убил человека. Думаю, что ты болен и тебе нужно лечиться.
Рано или поздно мы тебя возьмем, но для тех, кто рядом с тобой, может оказаться слишком поздно. Иди в полицию, прошу тебя.
* * *
Дата: Четверг 3 июня 23.59
От кого: [email protected]
Кому: [email protected]
Тема: Уговор
Спасибо, господин судья. Я ценю вашу заботу о тех, кто мне дорог, но, уверяю вас, для беспокойства нет оснований.
Кандид чувствует себя превосходно. Антибиотики помогли, и сейчас он вне опасности. Сердце радуется, когда смотришь, как он носится и играет со всем, что ни попадется. Он обожает круглые резинки, которыми закрывают целлофановые пакеты. Они тем прыгучее, чем сильнее перекручены, и когда он трогает их лапкой, оживают и скачут туда-сюда, словно крошечные мышки, которые затем и существуют, чтобы он мог на них охотиться. Вчера утром в пустом еще баре мы с Элоди полчаса наблюдали за ним, пока Арман сновал взад-вперед, хлопоча по хозяйству.
— Дети, вот вы кто на самом деле, — смотрите разинув рот, как резвится котенок.
Он прав, месье Арман, по крайней мере в том, что касается его дочери. Когда она смеется над очередной кошачьей проделкой, то кажется маленькой девочкой. И еще когда улыбается моим словам, иногда она находит их ужасно забавными, — не знаю уж, из-за моего ли акцента или потому, что я ей симпатичен. Она маленькая, у нее черные короткие волосы и чуть скошенная челка — она напоминает мне Жанну Моро в «Жюле и Джиме», хоть и не очень на нее похожа, скорее выражением лица, своей молодостью.
Сегодня, когда я завтракал, Элоди подошла сзади и положила руки мне на плечи.
— Тебе нужно в архив? — спросила она, немного склонившись надо мной.
— Нет, я заглядывал туда вчера около двенадцати, и сотрудник сказал, что документы будут готовы не раньше, чем через пару дней.
— Значит, на сегодня у тебя никаких планов нет?
— Есть, но их можно отложить.
Это была такая откровенная ложь, что она даже показалась правдой. Она улыбнулась.
— Тогда, раз твои дела могут подождать, я поведу тебя смотреть мою дипломную работу.
— Дипломную работу?
— Ну да, я имею в виду квартал, который проектировала для диплома.
— Подожди немного, я сейчас.
— Ладно. Надень удобные ботинки, ходить придется порядочно.
Спустя четверть часа мы шагали к окраине.
— Пойдем по набережной, — предложила она, — там тенек.
— Давай. Только сначала мне нужно зайти в банк на площади возле театра снять деньги в банкомате.
— Не беспокойся, по дороге банков сколько душе угодно.
— Да, но у театра банк швейцарский, а у меня в Беллинцоне счет в этом же самом банке, и я смогу проверить остаток.
Не трудитесь, господин судья, не трудитесь искать в Беллинцоне текущий счет на мое имя: не могу же я всегда говорить правду даже Элоди, а потом Гельвеция по-прежнему предпочитает хранить тайну, по крайней мере в отношении банковских вкладов.
Однако это и правда мой банк, и мне правда нужно было проверить, сколько денег у меня осталось.
Я вставил карточку, набрал код и подождал, пока терминал вынесет приговор.
И на этот раз ждать пришлось долго. Похоже, это самый медленный в мире банкомат, но теперь, воспользовавшись им уже не однажды, я выучился быть терпеливым.
Ожидая, я смотрел на Элоди, которая тем временем изучала витрины. На ней была синяя полотняная юбка чуть повыше колена и кремовая майка, обтягивающая маленькую грудь.
Наконец на мониторе появился остаток. Довольно солидная сумма.
Я снял все, что мог, и догнал Элоди, которая внимательно изучала цены, вывешенные на улице у бара.
— Изучаешь стратегию конкурентов? — спросил я в шутку.
— В каком-то смысле. Пытаюсь понять, почему все повышают цены, а мой отец нет.
— Может, просто потому, что он честный человек?
— А может, потому, что считает, лучше подавать пиво забулдыгам, которые смотрят матч по телевизору, чем продавать вино по десять евро за бокал с невообразимым послевкусием миндаля, сена и черешни с малиной юнцам, изображающим знатоков, чтобы поразить своих девушек.
— Вот потому он мне и нравится.
— И мне тоже.
Мы пошли дальше. От реки поднималась свежесть, словно вода принесла с собой память о ледниках, откуда она спустилась всего несколько дней назад.
— Часто навещаешь своих?
— Реже, чем им бы хотелось, раз пять или шесть в году.
Мы еще немного поговорили, так просто, о всякой всячине, наслаждаясь ощущением близости. Потом довольно долго шли молча и все радовались, что вот мы гуляем вдвоем.
А потом без видимого повода я подумал о вас, господин судья, и о том, что вы написали в своем последнем письме: «День за днем ты контролируешь электронную почту Мирко Гуиди и узнаешь, что в четверг, 20 мая, поздно вечером у него назначена встреча».
Контролировать почту Гуиди. Мне это не приходило в голову, я никогда не занимался этим, но ваши слова навели меня на мысль. О ней после.
С набережной мы свернули на широкий проспект, ничем не примечательный. Потом опять проспект, еще более безликий. Улицы, где селится мелкая буржуазия: две комнаты и кухня, купленные на скромные сбережения и большие кредиты, — квартиры, которые через тридцать лет наконец-то станут собственностью обитателей.
— Этот район, — объяснила Элоди, — построили в конце шестидесятых. В те времена тут кончался город и начинались поля, поля отделяли город от HLM, а теперь, когда вокруг понастроили домов, остался лишь психологический барьер.
Ну правильно, habitations à loyer modéré[19] — народные дома. У каждого народа приняты свои аббревиатуры и свои обозначения для этих бетонных громад, которые нам хотелось бы загнать подальше на городские окраины. ИНА Каза, Дома Фанфани, HLM — все это разные названия одного и того же.
— Барьер существует и по сию пору, — продолжала она, — только вот плюсы и минусы поменялись местами.
Я взглянул на нее, не понимая.
— Пять лет назад все, кто жил по ту сторону, мечтали переселиться сюда. А теперь нет. Теперь они гордятся своим кварталом, они же видят — приезжают телевизионщики, снимают их дома, и не для передач про нищету, как раньше, а потому что дома у них красивые, живые.
— А что изменилось за эти пять лет?
— Изменилось то, что под наш с друзьями дипломный проект дали деньги.
Мы прошли еще немного и потом пересекли невидимую границу, которая проходила посредине скоростной автомагистрали. По одну сторону чинные здания с крохотными и совершенно одинаковыми балкончиками, где развешивать белье запрещает жилтоварищество, у всех балкончиков — синие козырьки, опять же по решению жилтоварищества; а по другую — буйство желтого и оранжевого, зеленого и красного, где окна даже зимой утопают в цветах, где дети даже ночью смотрят из окон на воспитанных собачек и готовые взлететь монгольфьеры.
— Это самая большая декорация в мире. Когда-то стена была сплошь серой, разных оттенков смога. А сейчас изображает городскую жизнь, какой она могла бы стать. И главное, живущие здесь люди вдруг принялись ей подражать. Так что разрисованная стена теперь уже не просто образ идеального города, а портрет квартала.
Мы углубились в переплетение улиц и домов, умноженных игрой перспектив на фасадах. Окна поддельные чередовались с настоящими, настоящие дети — с нарисованными.
— Немного похоже на Евродисней, правда?
— Да, только билетов не нужно.
Она привела меня на пешеходную площадь, половину которой занимало что-то вроде амфитеатра. Повсюду росписи, изображающие спорт, музыку, танец, — и ни одного граффити, ни единой надписи из баллончика, нарушающей веселый разнобой красок.
— Вот эту часть проектировала я.
19
Муниципальные дома с умеренной квартирной платой (фр.).