На нее западал Санчук, но она осталась к нему равнодушной, не смотря на то, что тот был стройным густоволосым интеллектуалом. Жарковский же производил впечатление истинного мещанина. В его квартире было чисто, имелась в наличии вся необходимая мебель и даже коврики. Его стихи были переведены и опубликованы в ГДР, и он был раздут от чувства собственной важности. У Санчука была более тяжелая жизнь с огромным количеством материальных проблем.
Мы вышли, чтобы докупить бухла. Елена осталась в квартире. Было похоже, что она нацелилась на Жарковского. Но нам с Санчуком это было по барабану, мы уже были слишком бухими. В таких состояниях меня перестают интересовать бабы, потому, что по пьяни у меня не стоит.
Хуй с ней! Виктор хотел говорить со мной без свидетелей. Он сунул мне вырезку из старой ГДР-овской газеты со своим текстом. И еще какой-то потертый русский журнал, где он был сфотографирован, гордо утверждая, что он последняя надежда русской литературы.
Я заговорил о Салмане Ружди, но он заявил, что это хуйня. Ружди был раскручен на Западе, потому что исламский вождь Хомейни потребовал его смерти. И хотя Хомейни уже давно поставил тапки в угол мечети, этот его призыв по-прежнему приносил Ружди политические дивиденды, успешно влияя на развитие его карьеры.
Мы сидели на поребрике тротуара, как два волоска на лысине. Была поздняя ночь. Мне стало страшно, ведь нас могли ограбить. Я заторопился к метро, боясь зависнуть ночью хуй знает где. Санчук довел меня до ближайшей станции, где я погрузился под землю и похуярил на «Маяковскую».
С огромным количеством алкоголя в крови я ебнулся на свой матрас и отрубился. Водка не оставляла после себя особых физических последствий, но зато оставляла психические. На следующий день после перепоя обычно наступал дерпессняк.
Это было подходящим состоянием для совершения суицида, поскольку в мир возвращаться не хотелось. Один друг моей молодости выстрелил в рот из ружья, оставшись уродом. Подобные последствия меня отпугивали.
С бодуна мне приходили на помощь апельсины, лимоны, чеснок, йобурт, кефир, творог и зеленый чай. В стране победившего алкоголизма алкоголь является таким же наркотиком, как гашиш в Азии или кокс в Латинской Америке.
Настоящую русскую водку делают из картофеля. Она хорошо спасает от зимних морозов. Но сейчас было лето, поэтому ни о каком спасении не могло быть и речи.
В квартире друзей Ларисы, выходившей окнами на помойку, на меня навалилась клаустрофобия. Отсюда взгляд упирался только в стены, даже из форточки туалета. Вокруг плотно толпились дома. Однажды из какого-то окна я услышал слабое женское пение. Мне стало жутко.
Елена, забытая мной у Жарковского, уже несколько дней не приходила. Я боялся, что она не появится больше уже никогда. Я спросил у Вельмы, придет ли Елена? Она хорошо знала русских женщин.
— Конечно, придет, — ответила она.
Дело в том, что я подарил сибирячке фирменные лиловые штаны из сэконд-хэнда, которые я прихватил с собой вместе с другим барахлом — юбками, блузками и колготками, чтобы соблазнять русских женщин. Штаны оказались ей велики, но она заверяла, что их можно ушить. Она их оставила у нас, но обещала вернуться.
Елену я надыбал у известной советской писательницы Нины Садур, которую мы посетили с Ларисой и Вельмой. Нина была сибирячкой, жившей на Гоголевском бульваре. У нее в гостях находился еще похожий на хиппи карлик, представившийся критиком «Литературной газеты», он коллекционировал книги Бертольда Брехта. Меня это не интересовало. Я занимался исключительно современной литературой.
Нина Садур была энергичной теткой, безостановочно моловшей всякий бред. Все говорили по-русски, и только Вельма Кишлер, иногда бросала мне несколько переведенных на немецкий язык слов, словно кость собаке. Поэтому я сидел в углу и дулся, дополнительно надуваясь вином и водкой.
В тот вечер я увидел Елену. Темные длинные волосы, крутой лоб и лишенное всяких эмоций лицо. Она была художницей. Ее картины, фотографии которых она мне показала, были весьма любопытны. Странные шизоидные мотивы. Они мне приглянулись. Я пообещал ей опубликовать их в своем журнале.
После того, как мы выдули все запасы спиртного, меня послали гонцом в гастроном, а Елену отправили показать мне дорогу. По пути она спросила меня очень серьезно:
— Russian women good?
Я утвердительно кивнул, что ее ужасно обрадовало.
Мы прошли через маленький сквер, в котором торчал металлический Гоголь. Я его сразу узнал по прическе каре, ведь именно это отличает его от других русских писателей. Художница завела меня в весьма приличный магазин с умопомрачительными ценами. Завидев мое смятение, она показала мне на грязный киоск на другой стороне улицы. Это было то, что надо. Здесь все было дешево. Я накупил сигарет и водки.
Я нежно взял ее за руку, и она покраснела.
Пьянка была в разгаре. Нина Садур зажала меня в коридоре.
Страстно, словно сибирская рысь, она впилась мне в губы. Все сидели на кухне. Поэтому мы с писательницей уединились в комнате. Повалив меня на пол, она распустила собранные в пучок серые патлы. Взор мой затуманился. Я не мог ей противиться. Она прекрасно знала свое дело. Ее жадные губы сомкнулись вокруг моего члена, оставляя на нем липкие следы гигиенической помады. Пальцами рук она перебирала мне яйца.
Приехав в Москву из провинции, она сделала блестящую литературную карьеру, а теперь хотела получить еще признание Запада. И она его получила, чуть не захлебнувшись им буквально всего через несколько минут. Теперь оно медленно стекало по ее подбородку.
Елена ушла с нами и с карликом из «Литературной газеты», который потом распрощался. Она шла к нам. Ей негде было жить, а у нас в квартире было три комнаты. В одной спал я, в другой — Вельма, а в третьей мы поселили Елену.
Но моя комната была проходной. Чтобы попасть к себе, ей нужно было мимо меня. Под утро я вошел к ней в комнату и полез к ней в спальный мешок. У нее было стройное тело. Она приехала в Москву попытать счастья, и сразу же его испытала.
Ее папа работал геологом на Сахалине, а ее тянуло в столицу.
— Если она продаст квартиру в Новосибирске, то в Москве она сможет купить только комнату на окраине, — сказала Вельма.
Я дал Ларисе Шульман за ее хлопоты сто баксов, которые она приняла с нескрываемой благодарностью. Еще сотню она получила от Вельмы за то, что организовала нам флэт.
Однажды мы гуляли с Еленой по улице Маяковского, изучая ассортимент стоящих вдоль дороги киосков и сравнивая цены. Местами разница была колоссальной. Одна и та же вещь могла стоить в разных местах на сто и даже на тысячу рублей дороже. Что-то было дороже, а что-то дешевле. Мы свернули на боковую улицу, присев на пенек спиленного дерева.
— Сигареты? — спросила Елена.
Я сунул ей пачку. С этой неприхотливой сибирячкой мне было общаться гораздо проще, чем с капризной Вельмой. Я уже знал всю ее подноготную, переводчица поведала мне всю ее историю.
— Ее муж был известным рок-музыкантом, гитаристом группы «Калинов мост», но страшным ленинолюбом, он повесился в день рождения Ленина.
— Почему ты мне сразу не сказала об этом, Вельма?
— Она просила тебе об этом не говорить.
Возможно, она опасалась, что это может меня от нее оттолкнуть. Знание — это власть. У нее была малая дочь, она показала мне ее фото. Она спросила меня, нужна ли она мне только для развлечения, или же у меня серьезные намерения. Она искала любви. Жарковский же и другие встреченные нею москвичи относились к ней как к шлюхе. Она спросила, женат ли я? Я не стал ей врать. Я был свободен. Больше она ни о чем не расспрашивала.
— Do you like Elena? — спросила меня Нина Садур на вокзале, отправляя в киоск за пивом.
Мы провожали писательницу в Саратов на читки. Она звала меня с собой, но я не поехал. Приключений и соблазнов хватало и без того.
Елена Целкодранова вернулась от Жарковского через несколько дней. Вельмы как раз не было дома. Я быстро раздел беспутную женщину. Она не противилась. В постели она не задавала вопросов. На следующий день она съездила к Жарковскому, чтобы с ним объясниться.