Здѣсь она встала, разспростерши руки, и отворотя голову, дабы сокрыть свои слезы… О мой дражайшей родитель! вскричала сія неподражаемая дѣвица, вы конечно бы пощадили меня отъ ужаснаго проклятія, естьлибъ знали колико я наказана, съ той минуты, какъ заблужденныя мои ноги вывели меня изъ дверей вашего сада, и соединили съ г. Ловеласомъ! потомъ упадши на свой стулъ, она облилась слезами.
Любезнѣйшая моя, сказалъ я ей, взявъ ее за руки, которыя были еще разпростерты! кто бы могъ удержаться отъ столь трогательнаго воздыханія, хотя страстнаго! [поелику я надѣюсь еще жить, Белфордъ, то почувствовалъ трепетъ, слезы появились на моихъ вѣкахъ, и я едва осмѣлился на нее воззрѣть.] Что же я сдѣлалъ, что могъ заслужить сіе нетерпѣливое восклицаніе? Подалъ ли я вамъ причину въ какое ниесть время, моими разговорами, моими поступками, моими взглядами, сумнѣваться о моей чести, моемъ почтеніи, и обожаніи? Я могу приписать сіе имя моимъ чувствованіямъ для великихъ вашихъ добродѣтелей. Зло произходитъ отъ того, что мы какъ съ одной такъ и съ другой стороны въ недоумѣніи находилися. Удостойте меня изъясненіемъ своихъ мнѣній: равномѣрно и я вамъ свои изъясню, и въ то время мы будемъ щастливы. Дай Боже, чтобъ я всегда любилъ, такъ какъ люблю васъ, и естьли я сумнѣваюся о такомъ чувствіи: то да погибну, естьли знаю, какъ бы могъ я видѣть васъ моею! позвольте мнѣ думать, дражайшая Кларисса, позвольте мнѣ токмо думать, что вы предпочтете меня въ выборѣ: позвольте сказать, я ласкаюсь, что вами не ненавидимъ и не презираемъ!…
Ахъ! г. Ловеласъ, мы жили вмѣстѣ такъ долго, что могли познать свои нравы и поведенія. Они столь мало сходствуютъ, что вы можетъ быть восчувствуете великое ко мнѣ отвращеніе, когда я буду вашею. Я думаю… я думаю что мнѣ невозможно оказать того, чего вы требуете отъ чувствованій, кои вы ко мнѣ имѣете. Естественное мое свойство совершенно перемѣнилось. Вы подали мнѣ весьма худое мнѣніе о своемъ полѣ, а особливо о себѣ. Вы принудили меня отъ того въ самое то время почитать себя стольже худою, что лишась навсегда удовольствія, свидѣтельства собственныхъ моихъ чувствованій, которое весьма для женщины нужно, дабы вести себя достойно въ сей жизни, я никогда не буду въ состояніи воззрѣть на людей съ видомъ надѣжнымъ.
Она остановилась. Я молчалъ. Клянусь Богомъ, подумалъ я самъ въ себѣ, сія безпримѣрная дѣвица, можетъ наконецъ совершенно меня погубить.
Она начала опять: чтожъ остается мнѣ желать, естьли бы вы освободили меня отъ всего обязательства относительно къ вамъ, и не препятствовали бы мнѣ слѣдовать теченію моей судьбы?
Она еще разъ остановилась. Я продолжалъ молчать. Я размышлялъ, не долженъ ли былъ отрѣщися отъ всѣхъ моихъ намѣреній относительно къ ней; и не имѣлъ ли довольно опытовъ о добродѣтели и величіи души превосходящей всякія подозрѣнія.
Она еще начала: благосклонно ли для меня ваше молчаніе, г. Ловеласъ? Скажите мнѣ, что меня освободили отъ всякаго обязательства въ разсужденіи васъ. Вы знаете, что я вамъ никогда онаго не обѣщала. Вы знаете, что равномѣрно и вы не обязаны своими. Я нимало не забочусь о тѣсныхъ моихъ обстоятельствахъ…
Она хотѣла продолжать. Любезнѣйшая моя, прервалъ я! хотя вы приводили меня въ столь жестокое сумнѣніе вашею печалію, но я употребилъ послѣдніе сіи дни къ брачнымъ приготовленіямъ. Я дѣйствительно торговалъ екипажи.
Екипажи, г. мой! такъ, блескъ! пышность! что значитъ екипажъ? Что значитъ жизнь и все на свѣтѣ, для такой нещастной дѣвицы, которая имѣетъ весьма ниское о себѣ мнѣніе; которая стенаетъ подъ проклятіемъ родителя, которая не можетъ и на самую себя взглянуть безъ укоризны, ниже подумать о будущемъ безъ ужаса! будучи утверждена въ пагубныхъ сихъ мнѣніяхъ супротивленіемъ, всѣмъ своимъ желаніямъ ею усматриваемомъ, будучи принужденна отрещись отъ дражайшихъ своихъ родственниковъ лишенна всякихъ удовольствій и надежды. Не откажите мнѣ въ свободѣ искать убѣжища въ какой нибудь мрачной неизвѣстной, пещерѣ въ которой ни враги, коихъ вы на меня навлекли, ниже друзья, коихъ вы мнѣ оставили, не могутъ слышать тѣхъ словъ, по которымъ почитаютъ они меня виновною до той щастливой минуты смерти, которая можетъ быть возродитъ паки ихъ нѣжность и состраданіе, загладя всѣ ея преступленія.
Я не могъ отвѣчать ни единаго слова. Никогда такого волненія не произходило въ душѣ моей; признательность и удивленіе опровергали всѣ мерзскіе обычаи, предумышленныя намѣренія, коими ты знаешь, колико я тщеславился; великое множество новыхъ умысловъ, кои въ моемъ разумѣ и сердцѣ представлялись, искушали меня сдѣлаться честнымъ человѣкомъ; обиды дѣвицы Гове умножили болѣе оное чувствіе, и я не находилъ болѣе силы защититься. Я бы пропалъ, естьлибъ Доркаса не пришла весьма въ надлежащее время съ письмомъ. Надпись была слѣдующая: разверните его немедлѣнно, г. мой.
Я подошелъ ко окну и развернулъ сіе таинственное письмо. Оно было отъ самой Доркасы, которая усильно меня просила въ двухъ словахъ. "Задержать ея госпожу, чтобъ дать ей время переписать весьма важную бумагу.,, Она обѣщалась тогда кашлянуть, когда свое дѣло кончитъ. Я положилъ мое письмо въ карманъ, и обратился опять къ моей красавицѣ, которая была уже не въ та комъ безпорядкѣ, ибо имѣла время нѣсколько успокоиться во время моего чтенія. Окажите единую милость, сказалъ я ей, любезная Кларисса, увѣдомьте меня токмо, одобряетъ ли дѣвица Гове мои предложенія. Я знаю, что она мнѣ врагъ. Я намѣренъ былъ отдать вамъ отчетъ о той перемѣнѣ, которою вы укоряли меня въ моемъ поведеніи; но вы лишили меня того мнѣнія вашимъ гнѣвомъ. По истиннѣ, любезная моя Кларисса, вы въ великомъ гнѣвѣ. Думаете ли вы, чтобъ мнѣ не весьма печально было видѣть мои желанія столь долгое время отвергнутыми, въ пользу властительныхъ вашихъ намѣреній для примиренія съ вашею фамиліею, которая не менѣе того желаетъ примириться? Отъ сего то произходитъ отсрочка, которую вы назначили къ торжествованію брака предъ нашимъ прибытіемъ въ Лондонъ, не смотря на усильныя мои прозьбы, и на жестокости, съ коими поступала съ вами ваша сестрица и вся ваша фамилія: отъ сего то вы предупредили себя противъ четырехъ моихъ друзей, и считали за обиду, что я осмѣлился ухватить одно письмо; мало думая чтобъ въ перепискѣ такихъ дѣвицахъ, какъ вы и ваша пріятельница, мое любопытство могло быть чрезвычайно. Оттуда произходитъ отдаленность, въ коей вы меня содержали почти всю недѣлю, ожидая успѣха отъ другаго переговора. Но узнавши, что онъ безполезенъ; отославъ мои статьи къ Аннѣ Гове, дабы изстребовать у ней на оное мнѣнія, какъ я то вамъ совѣтовалъ и самъ; удостоивъ меня своимъ сотовариществомъ въ субботу въ вечеру въ комедіи, и засвидѣтельствуя мнѣ, что даже до послѣдней минуты, мое поведеніе не заслуживало укоризны; думаете ли вы сударыня, чтобъ перемѣна, которую я примѣтилъ въ васъ въ слѣдующіе дни, не должна была мнѣ причинить столько же удивленія сколько и печали? и когда я усмотрелъ что вы всему противитесь, по полученіи отвѣта, котораго съ нетерпѣливостію ожидали вы отъ дѣвицы Гове; то не долженъ ли я изъ того заключить, что оно произошло единственно отъ ея внушенія? Не долженъ ли я судить что оно заключаетъ въ себѣ какой ниесть новой переговоръ; новой умыселъ, которой принудилъ васъ содержать меня во отдаленности, дабы ожидать отъ того успѣха, и котораго намѣреніе состояло въ томъ, чтобъ уйти отъ меня навсегда? Ибо сіе пожертвованіе не пребывало ли всегда предварительною вашею статьею? И такъ виноватъ ли я, сударыня, что пришелъ въ изступленіе отъ сего страха, и не имѣлъ ли я права укорять васъ, что вы меня ненавидите? теперь, любезнѣйшая Кларисса, да будетъ мнѣ еще однажды позволено васъ спросить, что думаетъ дѣвица Гове о моихъ предложеніяхъ?
Естьли бы я была разположена съ вами спорить, г. Ловеласъ; то весьма бы легко могла отвѣчать на прекрасную вашу рѣчь. но теперь довольно для меня будетъ сказать вамъ что ваши поступки мнѣ всегда казались неизьяснимы. Естьли вы имѣли только справедливыя намѣренія то мнѣ кажется, что вы весьма привыкли оказывать ихъ непонятнымъ образомъ. Я не могу рѣшительно сказать, отъ умысла ли погрѣшность сія произходитъ или отъ чистаго сердца; но дѣйствительно увѣрена, что большую часть страннаго вашего поведенія должно приписать одной или другой изъ сихъ двухъ погрѣшностей.