Мы прошли мимо громадного пилона, и я понял, что должен был чувствовать Цезарь, переходя Рубикон. На все прошлое у нас за спиной была поставлена невидимая печать, избавиться от которой было уже невозможно. И все же мы хранили молчание, ступая по короткой, серой приморской траве — лишь волны шумели где-то внизу да над головами слышались крики чаек. Все-таки власть тишины в другом измерении очень необычна и сильна.
Морган прошла по спускавшемуся вниз, предательски крутому дерновому откосу к самому обрыву. Поскольку я не привык к высоте, я тут же почувствовал, как у меня ослабли колени. Но все же я последовал за ней, и мы ступили в небольшой овражек, превратившийся затем в ущелье. Пройдя по нему, мы вышли к высокому и узкому скальному карнизу, напоминавшему балкон на лицевой части скалы. На карнизе были заметны следы обработки инструментом; он равномерно спускался вниз и, будучи не менее ярда шириной, не представлял трудностей для человека, не страдающего головокружениями (если, конечно, не наступить на предательски качающийся камень). Прошло очень много времени с того момента, как этот опасный скальный путь обрабатывали с помощью инструментов; под влиянием ветра и дождей известняк выкрошился и, хотя скальный навес привел к тому, что более тяжелые породы упали относительно безопасно, дорога все же требовала немалой осторожности, так что не могло быть и речи о том, чтобы гулять здесь в темноте. Интересно, не сюда ли ходила Морган любоваться восходом луны, рискуя свернуть себе шею?
Постепенно дорога сузилась до такой узкой тропинки, что даже Министерство Обороны не рискнуло бы использовать ее в качестве дороги; но мы уже почти пришли и, наконец, я увидел то, что надеялся, — узкий вход в пещеру, косо открывавшийся в скале. Однажды мы уже рассматривали его, сидя на террасе виноградника в Мареве жаркого летнего дня. Тогда я был в рубашке с короткими рукавами, а Морган — в легком голубом платьице; теперь же на мне был плащ, а Морган куталась в меха. Я с умилением вспомнил то время, когда само ее присутствие заставляло меня настолько смущаться, что я едва мог к ней обратиться; теперь же мы были настолько близки, что я мог иногда даже пререкаться с ней — в точности так, как я это делал со своей сестрой, когда она гладила меня против шерсти. Нет лучшей проверки на прочность отношений, чем возможность пререкаться с человеком, не ссорясь с ним по-настоящему.
Войдя в пещеру, мы спустились по небольшому пролету правильных, но грубо сделанных ступеней; посредине я увидел прямоугольный стол, сделанный из цельного куска камня — очевидно, его изготовили, вырубив вокруг него скальное основание пола, что объясняло и наличие ступенек, ведущих к нему от входа. Вдоль изогнувшихся полукругом стен был вырублен низкий небольшой каменный карниз, служивший сиденьем; а в центре, лицом ко входу и на одной линии со скалой-столом, стоял высокий каменный блок, напоминавший трон, или, по крайней мере, сиденье для верховного жреца. По внешнему виду каменного стола я не мог заключить, служил ли он алтарем, ложем или местом казни. Морган же ничего мне об этом не говорила. Мне подумалось, что внутренность пещеры недавно убирали, так как, в отличие от ведущей к ней тропы, здесь было незаметно наличие праха веков. Затем я заметил, что по обе стороны от входа находились две жаровни, напоминавшие те, что используются путниками; в небольшой нише была свалена куча угля. Потолок потемнел от копоти — наверное, дым выходил сквозь длинную расселину под куполообразным потолком. Судя по законченности его, я предположил, что Морган Ле Фэй бывала здесь довольно часто.
Она никак не объяснила мне происходящее, предоставив мне осматриваться в свое удовольствие.
Неожиданно я увидел стоявшую у входа небольшую портативную электрическую батарею; за ней лежал моток провода, один конец которого тянулся куда-то на вершину скалы.
— А это зачем здесь, Морган? — спросил я, не в силах сдерживаться более; я знал сферу применения таких батарей и проводов, использовавшихся для подрывных работ.
— С помощью этого я закрою дверь, когда закончу свою работу, — сказала она.
— По какую же сторону двери, когда она закроется, окажусь я? — спросил я, подумав, не является ли все это заменителем жертвенного прилива.
Она улыбнулась.
— Вы будете снаружи и на безопасном расстоянии, — сказала она. — Не волнуйтесь, Уилфрид, я не собираюсь приносить вас в жертву. Вы мне нужны живым, а не мертвым.
— Очень мило с вашей стороны, — с горечью произнес я. Затем мы вернулись тем же путем. Дул холодный ветер.
Я поднял воротник своего плаща, Морган поглубже закуталась в мех, и мы прибавили ходу. Было очень приятно войти в укрытие внутреннего дворика, защищенного от ветра брустверами амбразур.
— Морган, — сказал я, — когда вы позволите мне заняться восстановительными работами?
Дело в том, что после памятного шторма мы просто очистили внутренний дворик, сбросив следы разрушений в воду; поскольку ничего не было восстановлено, все вокруг выглядело немного разрушенным.
Не удостоив меня ответом, Морган направилась к утесу. Неожиданной вспышкой у меня в мозгу блеснула мысль о том, что она и не собиралась ничего восстанавливать.
— Если вы не уделите внимания укреплению фундаментных конструкций, торцевая стена развалится в следующий же шторм, — прокричал я ей вслед.
Она продолжала идти, не отвечая; я же повернулся и вошел в дом. Там я попытался согреться у ярко пылавшего камина, в котором между моими любимыми дельфинами горел плавник, — неожиданно я почувствовал, что холодный ветер пробрал меня до костей, а простуда — лучший друг астмы.
Я был расстроен и выглядел совершенно жалко, так что, войдя, Морган сразу увидела это. Однако она ничего не сказала; промолчал и я, ибо с некоторого момента у меня появилось ощущение, что любая сказанная одним из нас фраза звучала как-то не так. В молчании съев воскресный ужин, мы проспали до конца дня и проснулись, лишь когда совсем завечерело.
Морган вновь отправилась на утес; я же не мог отойти от камина.
— Ветер ослаб, — объявила она, входя.
— Приятно слышать, — ответил я.
— Сегодня в полночь — полнолуние, — сказала она.
Я промолчал, ибо мне нечего было добавить к сказанному.
Вечером мы устроили нечто наподобие плотного ужина с чаем, идею которого Морган почерпнула во время своих путешествий по Йоркширу. Это было достаточно экзотично по меркам Дикфорда, где обычный воскресный ужин состоял из холодной говядины со свеклой и бланманже. За ужином я решил отведать сдобы, которую счел вполне подходящей лунной пищей, ибо она была белой и воздушной.
Улыбнувшись своей странной улыбкой, Морган забрала из-под моего носа блюдо с мясным рулетом прежде, чем мне удалось взять второй кусок.
— Сегодня именно та ночь, — многозначительно сказала она.
Я знал, что это именно так, но никогда в жизни я не чувствовал себя менее склонным к эзотерике. Самому себе я поклялся, что буду никуда негодным партнером по танцам или по тому, что бы она ни задумала.
Около десяти часов я начал потихоньку клевать носом, когда внезапно она стала действовать. Она извлекла откуда-то нечто, напоминавшее кимоно, сделанное из грубой белой чесучи; было похоже, что ткань была оригинальной выделки и отбелена натуральными средствами. В любом случае, была заметна некоторая грубость фактуры и не совсем чистый белый цвет ткани. На ноги мне предстояло надеть мягкие резиновые туфли — наподобие тех, что надевают купальщики, с той лишь разницей, что они были выкрашены серебряной краской; головной убор же представлял собой большой, свободно повязанный кусок серебристой парчи. После того, как она расправила мои одежды, я стал напоминать египтянина. Затем вручила мне невероятных размеров накидку с капюшоном, сделанную из тяжелого бархата цвета темного индиго. Она скрывала меня всего до пят и, очевидно, на нее пошла уйма ткани — я знал, что она весила добрую тонну, но все равно был рад ей, ибо предстояла долгая, холодная ночь. Она скреплялась у ворота массивной серебряной пряжкой с изображением трезубца — символа морских богов.