Альф принял меня без очереди. Подвёл к умывальнику и приказал наполнить по очереди три пробирки - в начале, в середине, и в конце процесса. Кажется, до этого он сделал мне массаж предстательной железы, надев резиновый напаличник и приговаривая: 'Это моя работа!'.
Альф выписал мне направление в лабораторию (которая почему-то оказалась на первом этаже прямо в доме, где жил доктор), сослепу переходя ручкой с бланка на клеёнчатую скатерть стола. А я в это время поинтересовался, почему он просит больных помочиться в умывальник, хотя рядом стоял унитаз.
- Ты что, с деревни приехал? - Альф даже оторвался от писанины, - где ты видел, чтобы мужики в унитаз писали? Если есть умывальник, то мужик, если, конечно, он не дурной, всегда писает туда. Во-первых, не обмочит всё вокруг, а во-вторых, тут же подмоется, не отходя от 'кассы'!
Альф вручил мне три пробирки, направление, взял деньги (не помню уже сколько, но немного), и сказал:
- Если всё в порядке - иди домой и впредь веди себя умнее, если нет - зайдёшь ко мне снова!
Ёжась от стыда, я понёс пробирки в лабораторию. Подойдя к окошечку, я не обнаружил там приёмщицы, и робко, жалобным голосом попросил позвать её.
- Маня, тебя тут опять сифилитик от Альфа спрашивает! - с нескрываемым презрением прокричала, кажется, уборщица.
Не торопясь и изобразив губами 'куриную гузку', Маня брезгливо приняла у меня пробирки и направление.
- Завтра зайдите за результатом! - бросила она мне, и уже обращаясь к товаркам, продолжила - этот Альф совсем ослеп от старости - гляди, как он заполнил направление!
Весь день я нервничал, даже пошли в кино, чтобы отвлечься, а вечером зашли к дяде. Я рассказал ему о том, какова жизнь в Тольятти, как там хорошо и перспективно. Чувствуя, что я привираю, дядя ворчливо спросил, ужалив меня в самое сердце:
- Следующим, какой город будет - может Сыктывкар?
Утром я, дрожа от нетерпения, зашёл в лабораторию и назвал свою фамилию, прибавив: 'от Альфа'.
Маня вынесла результат анализа и передала бумажку мне в руки, как мне показалось, с уважением:
- Гонококков не обнаружено! - доброжелательно сказала она. Я бережно принял от неё бумажку, вежливо поблагодарил, и, выпячивая грудь от гордости, вышел из лаборатории.
- А ну, попробуйте назвать меня сифилитиком, и узнаете, что я ещё и мастер спорта по штанге! - бросал я немой вызов прохожим, но они бежали по своим делам, не обращая на меня никакого внимания. Справку же я заботливо сложил в паспорт, чтобы не потерять.
Вечером того же дня мы выехали в Тбилиси. А, уже подъезжая туда, мы были поражены, как видами из окон, так и разговорами, о том, что в Восточной Грузии небывалые морозы. Ночью было 22 градуса, такого не помнит никто! В городе, где преимущественно печное отопление, а топлива-то и в помине нет! Это вам не Шахты, где уголь рассыпан по улицам, а в домах всё равно мороз!
Воздушные линии электропередач, не рассчитанные на такие морозы, порвались от перенатяжения. Вода в трубах замёрзла и разорвала их. Дома температура в комнатах - минус 5 градусов!
Я сбегал в керосиновую лавку и принёс два бидона керосина. Достали из подвала старую печку-'буржуйку', вывели трубу в вентиляционный люк, и топили 'буржуйку' керосином, сидя всё время перед печкой и заливая туда керосин кружкой по мере выгорания. Детей отправили к родителям жены - у них был собственный дом на окраине Тбилиси с печью и дровами.
Днём я всё-таки сбегал к Трили на приём.
- Ра гатсухебс, бичо? ('Что беспокоит, мальчик?') - псевдоласково спросил он меня при встрече.
Я рассказал, что, приехав в Тбилиси на несколько дней, не мог не нанести визита вежливости своему учителю:
Трили без интереса выслушал меня, задал для приличия ещё пару вопросов бытового плана, спросил про погоду в Тольятти. Я, не без ехидства, отвечал, что погода и температура там - такие же, как сейчас в Тбилиси. Но в домах почему-то тепло и идёт горячая вода.
Так мы расстались и больше не виделись. Потом я узнал, что как Трили рассчитывал, так и вышло. На очередных выборах его забаллотировали в вице-президенты, и он, как и предполагал, вернулся в институт директором. 'Малахольный' Самсончик получил пинок под зад, Авель остался заместителем директора. Умер Тициан Тицианович вовремя, не дожив до войны, разрушения экономики и науки Грузии.
Пару слов о моём приятеле Маникашвили. После того, как его уволили уже из Комитета по науке, он опять запил и загулял. Вот тут-то сбылась вторая часть моего проклятья, которое слышали десятки людей. Первая его часть, если помните, состояла в том, что Геракла выгонят с работы через три месяца после моего ухода из института - и это сбылось даже на десять дней раньше предсказанного. Вторая же часть заключалась в том, что Геракл должен 'потерять' один глаз после того, как его выгонят с работы.
И вот, в пьяной драке во время загула, Геракл и 'потерял' один глаз. Ну, не в буквальном смысле слова 'потерял' - выпал он, скажем так, сам собой из глазницы, и поминай, как звали, а выбили ему его приятели-драчуны. Пришлось вставлять стеклянный. Научный коллектив НИИММПМ был в шоке - проклятия опального абхаза сбываются, надо спасать Геракла - бывший 'свой', всё-таки!
И вот несколько человек из НИИММПМ приезжают в Тольятти (это уже поздней весной 1968 года). Находят меня в политехническом и зовут выпить - давно, мол, не виделись, приехали, дескать, по делам на строящийся завод и нашли тебя. А выражения лиц у всех - странные. Ну, пошёл я с ними в гостиницу, выпили немного, а они как хором вскричат:
- Слуши, прасти Геракли, сними с него твои проклиати!
И рассказали о последовательном исполнении проклятий. Я пытаюсь всё обратить в шутку - не выходит, они продолжают требовать: 'сними, да сними с него проклиати!'.
Ну, тогда я, как бы всерьёз, сделав страшное лицо и подняв руку вверх, провозгласил: 'Снимаю моё проклятие! Больше Геракла не будут выгонять с работы, если только не на пенсию, и больше не будет он 'терять' своего, уже единственного глаза!'.
Компания осталась довольной, и мы, выпив ещё, расстались.
И, надо бы сказать о последней моей встрече с Гераклом, которая состоялась в середине 80-х годов в Сухуми.
Я каждое лето навещал свою маму, которая в 80-х годах переехала жить в Сухуми. Помню, я очень тосковал и скучал в этом городе. Приятелей у меня там не было, подруг тоже. Вот и бродил вечерами по набережной Руставели, бесцельно рассматривая прохожих. И вдруг среди толпы я замечаю моего 'заклятого друга' Геракла. Весь седой, обрюзгший пожилой человек, но как я могу забыть его - он мой благодетель - из-за него я так удачно уехал из Грузии.
Я уже жил и работал в Москве и благодаря участию в популярной телепередаче 'Это вы можете' меня узнавали не только на улицах Москвы, но и в неосвещённых общественных туалетах Сухума. Поясняю - захожу как-то в сухумский туалет, а там кромешная темнота. Ну, я и матюгнулся изощрённо, пытаясь пристроиться к стенке. А тут голос от кого-то, сидящего сбоку: 'Профессор Гулиа, передача 'Это вы можете', узнал по голосу!'. Я так и рванул из туалета, даже не выполнив до конца своего дела.
- Батоно Геракл, - неуверенно позвал я, - ты ли это?
Он узнал меня, несмотря на бороду, мы обнялись, и я пригласил его к себе домой - выпить за встречу. Жила мама почти прямо у моря, пять минут хода от набережной. Мы зашли ко мне, мама была хорошо знакома с Гераклом - мы часто выпивали у меня дома в Тбилиси. Она быстро организовала закуску, чача была, и мы выпили с Гераклом основательно. А он всё старался у меня выпытать, знаю ли я про то, что он одноглазый.
- Посмотри мне в лицо, - говорит, - находишь ли ты в нём изменения?
Глаз стеклянный так и смотрит вбок, но я делаю вид, что не замечаю этого.
- Да поседел сильно, - говорю я, - а больше ничего не замечаю!
Он начинает плести что-то про КГБ, дескать, охотились за ним, пытались убить - базу подводит под отсутствие глаза, стыдно ему, что глаз в пьяной драке выбили. Ну и решил я над ним подшутить по сценарию грузинского писателя Нодара Думбадзе.