В голосе Месье прозвучала насмешливая нотка:
— Сказать по правде, жест чисто королевский, и братец сделал его исключительно в силу своей роли!
Голос его стал серьезным:
— Однако не стоило тревожить кардинала, придумывая подобную уловку! Неужели его состояние действительно того стоит? Похоже на то.
— По-моему, его куда больше растревожил недавний пожар. И попытка его людей замять эту историю кажется мне довольно странной, — ответила Олимпия.
— Значит, вы верите слухам, что у него похитили какие-то бумаги?
— Я верю только тому, что слышала собственными ушами, когда на другой день он слег и бредил в полузабытьи — все твердил, что пожар не случайно совпал с пропажей или похищением каких-то вещей, которые ему очень дороги…
— Я вам весьма признателен, сударыня, за то, что вы поспешили приехать из Венсена и сообщить мне эти вести — проговорил брат короля. — Но вы, кажется, хотели побеседовать со мной и о том, что, по вашим словам, имеет прямое касательство к одной из фрейлин моей будущей супруги?
— Да, монсеньор, речь идет о мадемуазель де Лавальер.
Услышав имя Луизы, Габриель вздрогнул и наклонился к самой решетке, чтобы лучше слышать разговор.
— Я хочу предупредить вас, монсеньор: будьте осторожны. Несколько дней назад мадемуазель де Лавальер была представлена королю.
— И что же?
— Король оказал ей честь и говорил с нею. Вы скажете — обычное дело. Но это еще не все, король ей пишет.
— Пишет? — повторил Месье.
— Да, монсеньор, притом в таких выражениях, будто назначает ей свидание. Если мои сведения точны, в чем я, впрочем, не сомневаюсь…
— Любопытно, любопытно. Дело самое что ни на есть обычное, хотя братец не очень-то любит писать. Тут все зависит от обстоятельств и от натуры девицы. Она хорошенькая? — холодно спросил Месье.
— Яркая и милая, — безразличным тоном ответила Олимпия Манчини.
— Привлекательная? — осведомился брат короля.
— Пожалуй.
— Значит, надо проследить за ними, сударыня. Время идет, и наследство вашего дядюшки обещает каждому из нас не только прирост благосостояния. Благодаря ему изменится и расположение фигур на шахматной доске власти. В этой игре каждая пешка подле моего братца послужит нам верным орудием в достижении намеченной цели. Так что надо постараться учесть все умонастроения, повторяю — все. Значит, нужно приглядеться и к этой девице.
— Я лично позабочусь об этом, монсеньор, — ответила Олимпия.
Габриель вздрогнул, ощутив холод в ее металлическом голосе.
Принц проговорил раздраженно:
— К тому же она сможет успокоить мою будущую супругу, а то от ее безудержных фантазий у меня портится настроение…
Голоса отдалились, и Габриель перестал их различать. Вскоре смолкли и шаги. Хлопнула дверь. Воцарилась полная тишина. У Габриеля голова шла кругом, и время тянулось нескончаемо долго. У Луизы свидание с королем? Ей угрожает опасность? Как защитить ее, не выдав того, что узнал? Габриель почувствовал, как на лбу у него выступили капли пота. А еще пересуды о похищенных бумагах, папка гранатового цвета, напомнившая юноше об отце и стоившая ему стольких неприятностей, — как увязать одно с другим? Как во всем этом разобраться?
— Бедняжка Габриель, ну и вид у тебя! Ты такой бледный, будто увидел привидение.
В приоткрытой двери возникло лицо Луизы.
27
Париж, салон мадемуазель де Скюдери — воскресенье 6 марта, девять часов вечера
В то время как в парижских церквях возносили молитвы во спасение кардинала Мазарини, в одном из самых модных столичных салонов гости вели оживленные разговоры. Светская жизнь кипела вовсю, и ничто, казалось, не могло нарушить ее течения. Кто сменит первого министра? Впадут ли Фуке с Летелье в немилость? И кто заменит их? У каждого гостя, в зависимости от его дружеских связей и интересов, была на сей счет своя точка зрения.
Мадлен де Скюдери,[31] хозяйка салона, порхала от одной группы собеседников к другой, выведывая тайны и секреты, имевшие хоть маломальское касательство к той или иной заметной личности в королевстве. Ее дружба с суперинтендантом финансов была известна всем. В своем блистательном романе «Клелия, или Римская история» она ярко изобразила Фуке, сравнив его с Ришелье, великим покровителем искусств. В этот переходный политический период она, не жалея ни сил, ни красноречия, пела дифирамбы владетелю Во-ле-Виконта при всяком удобном случае. Ее салон был одним из самых видных, и публика у Мадлен де Скюдери собиралась самая разная: и отпрыски знатных фамилий, волею судеб отстраненные от политических дел, и представители буржуазного сословия, добивавшиеся признания в высшем свете, и художники с артистами, искавшие покровителей или поклонников своего творчества. В тот день, о котором идет речь, одним из героев вечера был Блез Паскаль.[32] Этот гениальный создатель арифмометра, замечательный ученый — физик и математик почти не выходил в свет после несчастного случая, произошедшего с ним в Нейле 24 ноября 1654 года. Едва избежав смерти, Паскаль тем же злополучным вечером вдохновенно описал свою встречу с Богом. Став, таким образом, еще и блистательным богословом, он все реже удостаивал свет своим посещением. Сейчас этот достославный человек, вызывавший всеобщее восхищение, но уже пораженный недугом, живо беседовал с Мольером.
— Лично я ставлю на Цонго Ондедеи. Епископ фрежюсский кажется мне самой подходящей заменой его высокопреосвященству.
— Поговаривают еще о маршале де Виллеруа, — с неизменной осторожностью заметил сочинитель «Смешных жеманниц», не желавший открывать Паскалю характер своих нынешних отношений с суперинтендантом.
— Истина в том, — с печальной улыбкой сказал ученый, — что Париж, похоже, заботит только вопрос о правопреемнике, тогда как нас должна занимать совсем иная вещь, куда более важная, — я имею в виду стабильность в королевстве. Видите ли, — продолжал он, не обращая внимания на недоумение собеседника, который никак не мог взять в толк, куда клонит Паскаль, — народ обескровлен, войны — гражданские, религиозные, межгосударственные, — все это ввергло народ в смятение, лишило здравомыслия, и люди уже не ведают, что для них важнее: служить верой и правдой королю Франции или какому-нибудь местному господину, который тиранит их и влияет на их будущность самым непосредственным образом…
— Потому-то и нужно молиться, чтобы Господь ниспослал нам сильного первого министра, способного одолеть всех этих местных господ…
— Нужен не сильный первый министр, — бесстрастно поправил Паскаль, — а справедливый король. В самом деле, в чем сила любого государя? Не в оружии, а в приверженности народа.
— Но вопрос о приверженности даже не подлежит обсуждению, ибо это священный оплот монархии! — воскликнул Мольер.
— Приятно слышать это от вас, — усмехнулся Паскаль. — Но вы, наверно, помните, что как раз во имя такого священного оплота и был убит дед нашего государя, Генрих IV. Лично я убежден: в будущем сердца людские через повиновение закону Божьему должны исполниться верой в иной закон, быть может, более прозаический, основанный на признании личной и всеобщей удовлетворенности народа. Вера необходима, она — мощный двигатель многих явлений. Впрочем, в ее движущей силе в политике я с каждым днем все больше сомневаюсь.
— Должны исполниться… — вполголоса повторил Мольер, восхищаясь столь смелым высказыванием. — Да будет угодно небу, чтобы никто не воспринял это как «заменить», сударь… Иначе небо вас же и покарает.
Паскаль бросил на комедианта отстраненный взгляд.
— Все может быть. С людьми, нам подобными, всякое может случиться, и даже без явных на то причин. Да, не плохо было бы знать, отчего случается то или другое…
Между тем в двух шагах от них Олимпии Манчини, графине Суассонской, облаченной в очень строгое, скромное платье, представляли Луизу де Лавальер. Олимпия пыталась выведать у девушки подробности о размолвке, которая, по слухам, произошла накануне между Генриеттой Английской и Месье, братом короля.
31
Мадлен до Скюдери (1607–1701) — французская писательница, автор многотомных галантных романов. (Прим. ред.)
32
Блез Паскаль (1623–1662) — французский ученый, философ и изобретатель, автор гидростатического закона и создатель механического арифмометра (Паскалево колесо). (Прим. ред.)