— Ну ладно, идите, ребята…
И поплелся вниз, устроил себе лежанку из куска войлока. Положив под голову седло и завернувшись в плащ из грубой сермяжины, закрыл глаза. Струна опять гудела — низко, тревожно. И хотя Виктор почти не спал последние три дня, сон долго не брал его.
Первое, что он увидел открыв глаза, была морда гнедка. Деликатно раздувая ноздри, конь обдавал его горячим дыханием. Буланый ревниво следил за ними, стоя на краю воронки.
— Эх ты, дурашка, — сказал Ильин. — Неужто не знаешь, что у древних славян примета была: коли конь воина обнюхивает — убитым быть.
Целый день потом, сидя на своем ложе, Виктор махал на лошадей руками, бросал комочками земли, чтобы заставить их уйти в степь. Он боялся, что животные пострадают, если все-таки произойдет…
Переодевшись в свою старую одежонку, Ильин пожевал вяленого мяса, попил теплой подтухшей воды из бурдюка. Попробовал еще заснуть, но ничего не выходило.
Чем выше поднималось солнце, тем жарче становилось на дне огромной ямы. Виктор с завистью смотрел, как колышутся былинки по краям кратера — там гулял степной ветерок, а у него внизу воздух лежал недвижно как желе.
Тень от седла становилась все короче, а потом начала вытягиваться в противоположную сторону. Ильина охватила тихая паника. Он сидел, уткнув голову в колени, сцепив руки, словно таким образом можно было унять басовую струну…
Когда прошло еще часа два, на него напал какой-то нечеловеческий аппетит. Виктор с яростью рвал зубами одеревеневшую конину, купленную в Семикаракорах, ожесточенно грыз сухари, словно вымещая на них некую обиду.
Потом он с головой закутался в плащ, чтобы не видеть, как вытягивается тень. Тут-то его и сморило…
Ильин плыл, то и дело натыкаясь на арбузные корки. Вода была достаточно теплой, и он совсем не замерз, преодолев километровое расстояние до берега. Но когда выбрался на сушу, его сразу начал колотить озноб.
Виктор снял футболку и джинсы, выжал. Снова надел и побежал по жухлому травяному ковру. В кроссовках чавкало.
Он ни о чем не думал, целиком поглощенный ощущениями: вот запылали ступни, вот все тело облепили горячие паутинки, вот разом задышала кожа и стало легче бежать.
И в этот самый миг, когда пришло ощущение бесплотности, чистой энергии, наполнившей почти невесомую телесную оболочку, он замер как вкопанный. Глаза отыскали в траве нечто… он забыл название… обрывок папиросной пачки… «Беломорканал»…
Ильин опустился на колени, повертел в руках выгоревшую бумажку с бледно-розовыми очертаниями России. Сглотнул тягучую слюну.
Но тут же пришла обжигающая мысль: «Канал построили, кажется, в тридцать четвертом… Так что…»
Виктор снова бежал, рыская глазами по сторонам. Клочок газеты, застрявший между стеблей травы, он увидел метров за полсотни и рванулся в его сторону, будто тот мог в любой миг исчезнуть.
Расправив лоскут бумаги, Ильин впился в текст без начала и конца: «…уженики района заверяют, что внесут достойный вклад в решение Продовольственной программы…» Прошептал:
— Всё. Дома…
Ильин помчался по степи, крича что-то несуразное, что-то глупо-сентиментальное.
Увидев булыжник, остановился, выбросил вперед руку, мгновенно напрягся. Разряда не последовало. И Виктор снова повторил:
— Всё. Дома…
Несколько часов спустя Ильин шел по пыльной улице совхозного поселка. Возле чайной он заметил киоск, пестревший обложками журналов, и резко повернул в его сторону.
«Так, тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, номер девять… Сентябрь… Порядок… Дома…»
Взгляд его остановился на бумажке, к которой была приколота дюжина значков. Торопливая надпись гласила: «Набор «Золотое кольцо». 4 руб. 20 коп.».
«Гербы… Ярославль… Суздаль… Москва!»
На красном щите золотой конь вздыбился над свившимся кольцами змеем. Копье всадника пронзило оскаленную пасть.
Приложение
В октябре 198… года в Москве состоялся семинар историков «Славяне и скандинавы». На нем выступил неизвестный профессионалам кандидат филологических наук Ильин. Сообщение его шокировало специалистов по средневековой истории. Однако редколлегия сборника, подготовленного по материалам семинара, решила включить в него тезисы скандального доклада, озаглавленного автором «Не мир, но меч…».
Моя задача — привлечь внимание коллег к ряду фактов, которые часто поминаются в исторических трудах, но никогда не рассматривались в своей совокупности.
Внезапное нападение викингов на монастырь святого Кутберта в Линдисфарне (северо-восточное побережье Англии) в 793 году синхронно с активизацией славян на противоположном конце линии, по диагонали разделявшей Европу на христианский и нехристианский миры. Линия эта примерно соответствовала «лимесу» — границе Римской империи. Внезапными эти события могут представляться лишь тем историкам, кто с излишней доверчивостью принимает объяснения средневековых хронистов, усматривавших в нашествии язычников проявление воли Провидения.
Но ведь набегам северных варваров (принимаю подобную терминологию христианских писателей лишь в силу ее общеупотребительности) предшествовало массированное давление на язычников со стороны двух великих христианских империй — франкской державы Карла Великого и Византии. Первая, вторгшись в пределы саксов и подунайских славян, проводила насильственную христианизацию. Вторая уничтожила незадолго перед тем зародившееся славянское государство Склавинию.
Ряд фактов говорит в пользу того, что происходившие в конце VIII начале IX века войны вдоль линии «лимеса» были не отдельными конфликтами местного значения, но являются эпизодами великой религиозной войны между языческим Севером и христианским Югом. Отвлекусь, однако, на время от этих событий, ибо для уяснения первопричины их необходимо бросить взгляд в более отдаленное прошлое.
За полтора века до описываемых событий началась первая из великих религиозных войн, время от времени перекраивавших карту мира. Я разумею арабскую экспансию под знаменем ислама. С 30-х годов VII века по 30-е годы VIII века в результате вооруженного натиска последователей Магомета территория христианского мира сократилась в несколько раз. Потеряв самые богатые и людные страны — Сирию, Палестину, Египет, Северную Африку, половину Малой Азии, Кипр, Сицилию и Пиренейский полуостров, великие некогда христианские державы являли к концу описываемого периода узкую полосу земли от Бискайского залива до Эгейского моря, ограниченную с севера Балканами, средним течением Дуная и Рейном.
В течение столетия богатые и мощные церкви Востока — Александрийская, Иерусалимская, Антохийская — превратились в жалкие конгрегации «иноверцев», вкрапленных в массу мусульманского населения.
Положение, в котором оказался христианский мир, я бы уподобил экологической катастрофе. Как ныне сокращение ареала обитания какого-то вида животных в результате воздействия индустрии и сельскохозяйственного освоения земель чревато исчезновением этого вида, так и в судьбах культуры и человеческих сообществ могут возникать пограничные ситуации: достигается тот критический предел, переходить который нельзя, ибо за ним — небытие, распад, поглощение более сильным конкурентом.
Я бы назвал подобное положение вещей «ситуацией домино». Она не раз повторялась в истории. Удар по одному звену в цепи культур приводил к подвижке всех остальных звеньев. Чтобы уцелеть, каждая из них, подвергшаяся натиску сильного соперника, начинала искать слабые места у соседей, дабы восполнить за их счет потерянное. Так было во время Троянской войны (XIII век до рождества Христова): после падения Трои началась подвижка всех племен Малой Азии с Запада на Восток и с Севера на Юг. Потерпевшие поражение союзники троянцев, теснимые ахейскими греками, нанесли удар по Хеттской империи и сокрушили ее, а другая их часть, известная из египетских текстов как «народы моря», обрушилась на побережья Египта и Палестины.