– Вы даже не поинтересовались моим мнением, – заметила молодая женщина, – а ведь, возможно, я тоже проиграла свою партию.
– Неужели вы готовы отречься от ваших робеспьеристских убеждений? – прикинулась удивленной мадам де Фонсколомб. – Тогда это новость настолько примечательная, что заслуживает упоминания в хрониках.
– Мое обращение, мадам, вполне возможно, хотя этот факт навряд ли столь интересен, что заслуживает упоминания в скрижалях Истории. Но я могу заверить мсье Казанову, что испытываю к нему самые дружеские чувства и глубокую симпатию, чему и готова, если он этого еще желает, предоставить самые ощутимые доказательства.
Это неожиданное заявление имело эффект разорвавшейся бомбы. Казанова замер с открытым ртом, не зная, что сказать, поскольку его желание находило выход как раз в любовных препирательствах и подогревалось именно сопротивлением избранницы.
Мадам де Фонсколомб постаралась сдержать смех, поскольку ее друг и без того чувствовал себя смущенным. К тому же она ощутила в словах молодой женщины совсем иную пылкость, не имеющую ничего общего с былой непримиримостью.
– Так что же, мсье, – произнесла она наконец, – вы так и оставите без ответа искреннее признание в любви, которое честно заслужили? – И, как можно ниже наклонившись к уху Казановы, добавила:
– Подарите Полине эту минуту счастья, о которой она вас просит! Одновременно вы подарите ее и Генриетте. Этой ночью вас будут любить две женщины, и знайте, что одна из них, хотя и не будет с вами рядом, испытает удовлетворение не меньшее, чем другая!
Мадам де Фонсколомб настояла, чтобы Полина и Джакомо поужинали в этот вечер наедине в его комнате. Мсье Розье постарался приготовить на этот раз совершенно особые пикантные соусы, предназначенные привести участников этой трапезы в наиболее приятное расположение духа. А поданные в изобилии тонкие вина и ликеры должны были подвигнуть их к повторению подвигов, вплоть до полного истощения сил.
Все эти приготовления получили одобрение Полины. Ее совсем не обескуражила такая откровенность, поскольку она явно желала выдерживать нападки своего противника на глазах всего общества, вплоть до кухни, где уже приготовились наблюдать за предстоящей битвой. Казанова даже подумал о том, что эта якобинка, скорее всего, не будет возражать, если аббат Дюбуа у нее на глазах займет свое место в шкафу.
Сам Джакомо был отнюдь не уверен, что ему нравится такая демонстрация его триумфа. Дело дошло до того, что старой даме пришлось напомнить, что шевалье де Сейналь занимался этим раньше с большей отвагой, заявляя при том, что любовь и игра являются обстоятельствами, где долг превыше любых условностей.
В девять часов он пожелал спокойной ночи мадам де Фонсколомб, которая вновь посоветовала ему подмешивать в блюда и ликеры, которые он будет поглощать за ужином, воспоминания о Генриетте, и пожелала ему обрести в объятиях Полины наслаждение их молодости.
– Вы соблюдете мне верность, – напутствовала его старая дама, – оставаясь верным той страсти, которой вы так щедро умели одаривать стольких женщин так, чтобы ни одна из них никогда не почувствовала, что ваше желание к ней умалилось.
У себя в комнате Казанова обнаружил закрытое блюдо с холодным ужином, который идеально подходил для полных неги антрактов в задуманной им любовной комедии. Два канделябра освещали предстоящее пиршество. Еще один подсвечник стоял возле алькова, и создавалось впечатление, что сцены, которым предстояло разыгрываться здесь, заранее отрепетированы тенями, словно в китайском театре.
Несколько минут спустя в дверь постучали, и в комнату вошла Полина, одетая лишь в рубашку, такую легкую и прозрачную, что она казалась сделанной из тончайшего кружева. На ней не было никаких украшений, да они и не требовались, настолько прелестна была молодая женщина. Джакомо счел ее необыкновенно привлекательной в этом наряде. Внезапно он пожелал девушку настолько сильно, что даже сам этого испугался.
Как и всякая женщина, Полина прекрасно знала, как раздразнить желание любовника, заставляя его лишь угадывать ее прелести. Едва прикрытые прозрачным покровом, они становятся похожими на непристойные гравюры, проглядывающие сквозь шелковую бумагу, что прикрывает их на страницах альбома. Но, несмотря на простоту обращения и открытую манеру держаться, лишенную кокетства и искусственной любезности, которые так любят использовать женщины, маленькая лакедемонянка[23] умудрялась сохранять на лице свое обычное выражение непримиримой добродетели.
Полина сумела разоблачить тело, но отнюдь не лицо. Выражение заносчивости на нем смягчилось так мало, что Джакомо не удержался от замечания:
– Хотелось бы знать, вы пришли сюда по причине желания, которое я вам в конце концов сумел внушить, или вам захотелось бросить вызов собственным чувствам? Если вы решительно не ощущаете никакой склонности ко мне, дорогая Полина, я не считаю себя настолько низким человеком, чтобы воспользоваться вашим одолжением. Я прекрасно понимаю, что вы не испытываете ко мне любви, и все же чувствую себя достаточно польщенным. Что бы ни говорили, мужчина моего возраста еще может вызвать симпатию у молодой женщины, но увлечься им она навряд ли может, и я особо ценю такое ваше желание за его редкость.
– Я действительно не собираюсь говорить с вами о любви, – произнесла с улыбкой молодая женщина, – поскольку очень боюсь ранить ваше самолюбие, выказывая вам столь заурядное чувство. Но ваше тщеславие, ваш эгоизм, ваша беззастенчивость вызвали у меня к вам своего рода симпатию. Вы поистине умеете найти глубину в пустяках, серьезность в насмешке, философию в безумствах, и в итоге именно эти свойственные вам противоречия и пробудили во мне интерес. Именно поэтому, мсье Казанова, мне пришла в голову фантазия переспать с вами. Я уже достаточно позабавилась, слушая ваши софизмы, и теперь мне хотелось бы испытать ваши ласки. Я хочу более конкретных доказательств той страсти, которую вы выказывали мне на протяжении наших многочисленных трогательных бесед. Но на этот раз вы не отделаетесь одними словами, потому что настоящий язык наслаждений, насколько я знаю, включает лишь один грамматический прием: когда происходит согласование мужского рода с женским, причем по обоюдному желанию.
– Я с вами совершенно согласен, моя дорогая Полина. Это действительно очень странная грамматика, непременно требующая, чтобы рода смешивались, и хотя она имеет всего одно правило, всегда следует помнить, что искусство любви – вещь гораздо более тонкая и сложная, чем искусство риторики.
– Прошу вас, не будем больше говорить об искусстве и о риторике, – попросила Полина.
Это было произнесено таким вызывающим тоном, что Казанова вдруг спросил себя, стоит ли отнести нетерпение молодой женщины к неудержимости ее желаний или попросту она не хочет подвергать испытанию пыл старца, который в течение месяца так страстно мечтал обладать ею. Именно это последнее соображение словно сковало его льдом.
– Поужинаем сначала, – предложил он, силясь улыбнуться. – После нам предстоит изрядно потрудиться.
– Ни в коем случае! Я к вашим услугам, мсье, и желаю выдержать ваш первый натиск немедленно. После мы обязательно восстановим наши силы, но я позволю вам эту передышку лишь для того, чтобы ваша вторая атака вновь целиком истощила меня, подарив такое же наслаждение, как и первая.
И, приблизившись к камину, на котором ярко горел один из канделябров, Полина спустила с плеч прозрачную ткань своей рубашки. Одежда мягко упала к ее ногам, постепенно открывая небольшую, но идеально округлую грудь и стройную талию, которую ни один корсет не смог бы сделать более тонкой. Следом появились бедра; одного взгляда на их женственный изгиб было достаточно, чтобы представить, как сладостно они будут раскачиваться при любовных сражениях, и идеально выточенные ноги, белый мрамор которых, казалось, был предназначен лишь для того, чтобы поддерживать пылающий порфир[24] капители сладострастия.