По-видимому, в интересах России сделать именно то, что так пугает израильский алмазный бизнес — создать высокотехнологичную алмазобрабатывающую промышленность. И тут Израиль, несмотря на все свои страхи, может быть нам весьма полезен. Если, конечно, у нас хватит настойчивости и умения каждую сделку с Израилем обуславливать конкретными шагами израильтян в модернизации предприятий по обработке алмазов. И хотя это противоречит долгосрочным интересам Израиля, наши партнеры переступят через эти интересы, если их будет ожидать хорошая прибыль сегодня. Ответ до меня не дошел.
После долгих и упорных надковерных и подковерных сражений, перетягивания каната между Москвой и Якутском, между Россией и «Де Бирс» Бычкова сняли с работы, а с компанией «Де Бирс» в октябре 1997 года АЛ РОСА — от имени России — подписала соглашение. Алмазы, как и положено, добываются (у нас), продаются (в основном — синдикату) и обрабатываются (больше и лучше — в Израиле)…
Посетили с Леной Петровной так называемый «технопарк» в Тефене. Трудно объяснить, чго это такое. Это — несколько заводов, которые работают на экспорт и выпускают что-то такое высокоточное и экзотическое (10 % всего израильского экспорта). В том числе, кажется, и лопатки для газотурбинных самолетных двигателей. Но заводов в привычном понимании не видно. Вокруг — ухоженные зеленые газоны, цветы, рощицы. Изящные модерновые скульптуры. А среди этой благодати — несколько аккуратных, вылизанных дизайнерами зданий. Там и завод, там и музей старых автомобилей, там и музей театральных декораций.
Хозяин, Стеф Вертхаймер, вписывает все окружающее в трехмерную систему координат: экология, искусство, качество. Сам Вертхаймер входит в «золотую десятку» наиболее богатых людей Израиля. И, что не одно и тоже, — самых уважаемых.
Пробыли там весь день. Не среди качества, а среди экологии и искусства.
С точки зрения дел внутрипосольских, весь январь колдовали вокруг политотчета. В основном — срезали углы и добавляли вату. Уходили от однозначной жесткости, определенности оценок. На юрфаке меня когда-то учили: всякое сомнение толкуется в пользу подсудимого. Вот и сейчас, в комиссии по помилованию, если голоса у нас разделяются поровну, проходит более мягкое предложение. В мидовском же, посольском варианте всякое сомнение толковалось в пользу усекновения текста. Иногда это было правильно. Но только иногда.