Изменить стиль страницы

Я почувствовал тяжелый мускусный запах — ауру присутствия богини, — тело наполнило звучание божественной силы. Монотонный ритм барабана проник в мою душу и целиком овладел ею. Барабан стал частью меня. Я был напряжен до предела. Мои глаза встретились со взглядом Инанны, и я был втянут в эти темные бездны, как тогда, много лет назад, меня тянуло к темным глазам Лугальбанды, моего отца, и я дал себе волю уплыть в моря тьмы.

Она улыбнулась, и это была страшная улыбка — улыбка Инанны-змеи.

Низким, хрипловатым голосом она сказала:

— Царь Думузи стал богом. Город остался без царя. Богиня требует от тебя этой службы.

— Я готов, — спокойно ответил я, так как всю жизнь знал, что мне придется когда-нибудь сказать эти слова.

Своими интригами Акка и Инанна вместе дали мне этот трон. Пусть так. Когда я стану царем, я буду царем. Я поклялся себе в этом. Никто не посмеет управлять мною, никто не будет моим хозяином. Пусть трепещут те, кто думает, что может быть иначе!

Все было готово. По знаку, данному Инанной, меня увели в маленькую пристройку к храму, где совершаются приготовления к службам. Юные жрицы раздели и омыли меня. Тело умастили сладко пахнущими маслами, волосы расчесали, заплели в косы и собрали на затылке. Потом надели сборчатую юбку, прикрывающую меня от бедер до щиколоток. В конце я взял в охапку те дары, которые каждый новый царь обязан преподнести Инанне, и медленно вышел под палящее летнее солнце. Потом я ступил под сень колоннады храма Энмеркара и вошел в храм, чтобы взять свое царство.

Внутри стояло три трона: один — со знаком Энлиля, другой — со знаком Ана, третий был с двух сторон окружен тростниковыми снопами Инанны. Вот скипетр. Вот корона. Посередине сидела Инанна, жрица и богиня, во всей своей ошеломляющей красоте и величии.

Мы встретились глазами. Она внимательно посмотрела на меня, словно говоря: «Ты мой, ты будешь принадлежать мне». Я ответил ей ровным и спокойным взором. Плохо же ты меня знала госпожа!

Началась пышная церемония. Вокруг стояли чиновники, занимавшие свои посты при Думузи. Управляющие и кладовщики, надсмотрщики и сборщики налогов, наместники и правители — все будут зависеть от моей милости. Играли флейты, ревели трубы. Я зажег благовония и возложил дары перед каждым из тронов. Я коснулся лбом земли перед троном Инанны, поцеловал землю и поднес ей дары. Мне казалось, что я все это уже тысячу раз делал. Я чувствовал, что во мне пребывает великая сила, сила гигантов.

Инанна поднялась с трона. Я увидел красоту ее длинных рук и изящной шеи, увидел, как колышется ее грудь под нитями голубых бус.

— Я — Нинпа, владычица Скипетра, — сказала она, взяла скипетр с трона Энлиля и подала мне. — Я — Нинменна, владычица Короны, — сказала она, подняла корону с трона Ана и возложила ее мне на голову. Глаза ее встретились с моими. Ах, как они горели!

Она произнесла мое нареченное имя, которое никогда больше не прозвучит в мире смертных.

Потом она сказала:

— Ты — Гильгамеш, великий человек Урука. Такова воля Богов.

И я услышал это имя из сотен уст сразу, словно рев разлившейся реки:

— Гильгамеш! Гильгамеш! Гильгамеш!

12

В ту ночь я спал в царском дворце, на огромном ложе черного дерева, отделанным золотом, которое служило моему отцу, а до него Энмеркару. Семья Думузи уже ушла из дворца — все его жены, его пухлые белотелые дочери. Боги не дали ему сыновей. Прежде чем лечь спать, я утвердил прежних чиновников в их постах. Так наказывала традиция, хотя я знал, что скоро заменю большинство из них. Я пировал с ними самым что ни на есть царским образом, пока пролитое пиво не полилось пенистым потоком по канавкам пола пиршественного зала.

К концу вечера управляющий царскими наложницами спросил меня, кого из них привести мне на ночь. Я ответил, чтобы он привел их как можно больше, и он приводил их мне всю ночь: семь, восемь, дюжину. По их готовности быть со мной, я понял, что Думузи почти не пользовался их услугами. Я обнимал каждую из них, потом отсылал прочь и звал следующую. На какой-то момент в их объятиях мне казалось, что я смогу заполнить ту пустоту в душе, что причиняла мне такую муку. Так оно и случалось: на секунду, на полчаса, а потом мука снова накатывала на меня, словно грозовая туча. Только одна женщина могла освободить меня от этих страданий, думал я. Но эта женщина — единственная, которую я выбрал бы, если бы мог выбирать — не придет, пока не наступит новый год, не придет время Священного брака. Я старался представить себе, что нахожусь с ней, когда ласкал тело то одной наложницы, то другой.

На заре я был все еще полон сил. Я поднялся и пошел пешком, презрев все носилки, к жилищу священных жриц. Там я спросил жрицу Абисимти, что посвятила меня когда-то в мужчины. Мне показалось, что в глазах ее мелькнул ужас, может из-за того, что теперь в ее глазах я был гигантом, а может потому, что теперь я был царем. Я улыбнулся, взял ее руки в свои и сказал:

— Думай обо мне, что я тот двенадцатилетний мальчик, с которым ты была столь нежна!

Думается мне, я-то не был с ней особенно нежен в то утро. В меня вселилась огромная сила, божественная сила была во мне! Трижды я имел ее, пока она не почувствовала изнеможения, ловя ртом воздух, ошеломленная, откровенно надеясь, что я удовлетворен. Никто не мог насытить меня в то утро, и я отпустил ее. Абисимти была такая же красавица, как я ее помнил: кожа — прохладная вода, щеки как половинки граната, округлая твердая грудь, но ее красота в сравнении с красотой Инанны была что луна перед солнцем.

Так прошел мой первый день на царстве. На второй день я принимал почести от городского совета.

Если бы чужеземец спросил, как выбирают царя в Уруке — о, Боги! — любой горожанин ответил бы, что его выбирает совет города. Так оно и есть, но не все.

Совет выбирает, но боги утверждают, направляют и вдохновляют. Богиня Инанна устами своей жрицы называет того, кто должен стать царем. Трон не переходит от отца сыну, как это делается во многих других городах. Мы понимаем эти вещи по-другому. Мы считаем, что в некоторых есть особая внутренняя сила, некое благословение, которое и делает человека достойным царской короны. Случается, что трон переходит от отца к сыну, как это было в нашем роду: от Энмеркара к Лугальбанде, а от Лугальбанды ко мне. Но это случается не всегда. Не все наши цари были сыновьями царей.

Совет может только предложить царя, но окончательно утвердить его могут только боги. И если случится в дальнейшем, что между царем и советом возникают разногласия, то слово царя — последнее. Это не тирания, это естественное право того, кто избран богами. Ибо — и запомните это как следует! — во времена смуты и сомнений жизненно важно, чтобы город говорил единым голосом. Разве боги не указали, чей голос им угоден, когда они выбирают царя? Совет, обсуждая государственные дела с царем, слушает его голос, потому что голос царя — это голос города, это голос небес. А если царь не является глашатаем воли небес, то боги лишат его трона.

Все это очень занимало мой ум, когда государственные мужи наносили мне церемониальные визиты в зале приемов дворца. Сперва шли свободные горожане из народной палаты, кто говорит от имени лодочников и рыбаков, крестьян и скотоводов, писцов, ювелиров, плотников и каменщиков. Они поднесли мне свои дары, и коснулись моих щиколоток руками, как велит традиция. За ними шли старшины совета, говорящие от имени больших усадеб, царских семей, жреческих кланов. Их дары были куда весомее, изучали они меня куда внимательнее. Я отвечал им взором ровным и уверенным. Я остро чувствовал, что я — самый молодой в этом зале, моложе старшин, моложе любого из народной палаты.

Я царь. Я ощущал священную силу, которая есть царская слава, я упивался ею. Но и тогда мрачная тень лежала на моем ликовании, ибо я вспомнил тот день, когда Лугальбанда лежал неподвижно на своем алебастровом ложе. Я вспомнил тот день, когда стоял у городской стены и смотрел на проплывающие мимо трупы нищих, на погребение которых не было денег. Я всегда помнил о той безжалостной шутке, что сыграли с нами боги, даже с теми, чье величие почти равно их собственному. Никогда не забывай, что ты смертей, никогда не забывай, сколь мимолетен миг твоего величия. В конце тебя ждет Дом Праха и Тьмы. Эти мысли омрачали мои самые счастливые минуты. Но я был молод и силен. Я гнал от себя мысли о смерти всякий раз, когда они появлялись. И всякий раз говорил себе, как в детстве: