Они снова оказались в коридоре.
— Стоп, — тихо сказал Милн.
И прислушался к движению лифта, и посмотрел на светящееся табло над лифтом. Какому идиоту пришло в голову куда-то ехать на лифте именно сейчас? Кто этот солдат, или спецназовец, которому стало лень бегать по лестницам, или отсиживаться в каком-нибудь номере, наведя дуло на дверь?
Звякнул контрольный сигнал и прямо перед ними, по правую руку, остановился и открыл двери лифт. А в лифте стояла Амалия.
— Вам тоже не спится? — спросила она сипло. — Ну, поедем вниз, в бар. Да вы не бойтесь, пальба сейчас вся на восьмом этаже почему-то. Уж не знаю, почему.
Милн поверил, подумал, вытащил пистолет, и подтолкнул Демичева в лифт.
— А я вот, Амалия… — сказал Демичев.
— Заткнись, Трувор, — велела ему Амалия. — Тебя я уже наслушалась, и слушать больше не хочу.
Двери закрылись и лифт поехал вниз. Почти доехав до первого этажа, он вдруг притормозил, загудел, и остановился. Свет мигнул и погас, но сразу загорелся снова, а в углу лифта обнаружился Некрасов. Демичев попятился, а Милн поднял пистолет.
— А, это вы, — сказал Милн.
— Нет, это вам кажется… кажется… — сказала Амалия. В голосе у нее слышалось отчаяние. — Дьявол, никаких сил ведь нет!
— Вы умеете управлять вертолетом? — спросил Милн Некрасова на всякий случай.
— Нет, — четко отрапортовал Некрасов, стараясь не вздохнуть.
— Жаль. Как же так — сутяги… lawyers… attorneys… все время летают на вертолетах…
— Я всегда с личным пилотом летаю, — заверил его Некрасов. — Он брат моего дворецкого.
Глаза Людмилы, сидящей между отцом Михаилом и Марианной, становились все стекляннее. Эдуард, давеча определивший пытающуюся спрятать лицо в отворот его пиджака Людмилу на стул, и объявивший всем, что по гостинице шастают враждебно настроенные люди с автоматами, и выходить никуда нельзя, взял на себя роль оборонительного взвода. Ему поверили. Он отошел к стойке вместе с Аделиной, и они стали совещаться.
— Милн?
— Еще не вернулся.
— Черт! — Аделина покусала нижнюю губу. — Такими темпами далеко не уедем. Может, он все-таки умеет? И скрывает?
— Что?
— Водить вертолет.
— Линка, не болтай, — строго сказал Эдуард. — В такую погоду никто не умеет. Планы А, Б, и В отменены. Придет Милн, обсудим план Г.
— И это называется — современная техника. Хороша техника, которая зависит от какой-то сраной погоды.
— Чего ты на меня-то взъелась? Я не проектирую вертолеты! Все претензии к Сикорскому.
Определив матрон и детей в банкетный зал, отец Михаил вернулся к столику, за которым теперь сидели Марианна, Людмила, Стенька, Нинка, и привратник, обрабатывающий себе глаз, прижав к нему стакан с водой. Биохимик Пушкин сидел на полу возле столика, привалившись спиной к стене, с перевязанным общими усилиями боком, и глотая обезболивающее, обнаружившееся в той же аптечке, горстями.
— Вы, это… вы меня простите, ладно? — виновато бормотал Стенька. — Я ничего такого не имел в виду… еврей еврею рознь…
— Мне в детстве предлагали цыгане уйти вместе с ними. Я в детстве на цыгана был похож, — сообщил Пушкин, но не Стеньке, а так, в пространство. — Теперь жалею, что отказался. С толпой цыганок… романтика… в институте дрязги, тупые люди, борьба за право ехать на конференцию… в лабораториях мыши… не подопытные, а обычные… шныряют… идешь по коридору, пол грязнющий, навстречу топает фаворитка завкафедрой с подружкой, обсуждают какие-то мутные сплетни, и какое пальто эта блядь себе давеча по случаю управилась приобресть… с цыганами лучше…
— Ну, это вы преувеличиваете, — с добродушным превосходством, скрипуче-ласково, заметила Марианна.
— Вольный воздух, женщины не очень вредные… — пробормотал Пушкин, и скривился. И вытряс на ладонь несколько таблеток.
— А помолчите-ка лучше, — велел ему отец Михаил. — Вы потеряли много крови. Помимо этого, возможен сепсис. Активизируются стафилококки, стрептококки, и все это выразится тяжелым общим состоянием, лихорадкой, помрачением сознания, и образования в органах гнойников. Называется септикопиемия.
Стеньке захотелось сказать Пушкину что-нибудь хорошее. Он собрался было с мыслями, но тут его — не в первый раз — перебила Марианна.
— О цыганах много разных легенд есть, — компетентно объяснила она. — Но все придумано, и не самими цыганами. А цыгане как занимались всегда племенной своей деятельностью, так и сейчас.
— Вы лично хоть одного цыгана в жизни видели? — язвительно осведомился Стенька.
Он мрачно смотрел на Марианну. Некрасов отсутствовал, Пушкин ранен, отца Михаила он побаивался, на Аделину упорно не хотел смотреть, взгляд Людмилы — смотрящей прямо перед собой стеклянными глазами — был совершенно страшен, в глазах у Нинки ничего, кроме тупости, не было, привратник был занят своим глазом, а выход стенькиным эмоциям был необходим.
— Вы, молодой человек, недоучились, и поэтому ваши так называемые реплики и тому подобное просто смешны, — объяснила ему Марианна, и стала рассказывать Нинке, привратнику, и отцу Михаилу про цыган.
У Стеньки заскрипели зубы от ненависти.
— … И, значит, всем табором промышляют таким макаром. И, например, она красивая, одевается по фасону, и муж у нее, и дети, и родственники, и вот находит она себе богатого старикана, и устраивается за ним ухаживать. Старикан вне себя от удовольствия, ей его жалко, она с ним спит, а потом вдруг он решает на ней жениться. Всю свою семью, и мужа настоящего, она пристраивает к старикану в дом, они ему все чистят, все готовят. Родственников и друзей старикана к нему не пускают. И, конечно же, лекарства старикану передозирует она, и он благополучно откидывает лыжи, а жена и ее табор прибирают к рукам оставшиеся после него пити-мити.
Помолчали.
— До чего вы все-таки дура, — сказал Стенька тихо, но с чувством.
— Пацан, брось женщин обижать, а то я тебя так обижу… — предупредил охранник, держа стакан у глаза. Как именно он обидит Стеньку, он объяснять не стал — таинственность всегда страшнее конкретики.
— А тебе-то что? — мрачно, нисколько не испугавшись, спросил Стенька. — Мурло квадратное.
— Ты меня доведешь, пацан.
— Тихо вы, оба, — веско сказал отец Михаил.
Эдуард, совещающийся с Аделиной и поглядывающий на проем, соединяющий бар с вестибюлем — Эдуард, готовый в любом момент открыть по проему беглый огонь, сердито оглянулся и сказал:
— Потише, вы там!..
Где-то вне гостиницы изменилось на какое-то время — секунды две — качество звукового фона. Стреляют, подумал Эдуард. В кого? Вроде бы из гостиницы никто не выходил. Разве что Милн выкинул Демичева из окна. Или выкинули Милна. Или Кречет с прихвостнями сошелся с кем-то, и кто-то выпрыгнул… глупости какие.
— А вот вы читаете какие-нибудь книги современные? — обратилась Марианна, в основном к отцу Михаилу.
— Как же не читать, читаю, — согласился отец Михаил. — Недавно читал Алана Блума. «Закрытие Американского Разума». Очень познавательно, почти все неправда.
— Я не о том…
— Это очень важная тема, — серьезно заверил ее отец Михаил. — Почему закрываются разумы, почему в просвещенной Америке профессура учит студентов мыслить даже не шаблонами, но расплывчато…
— Это Америка-то просвещенная? — презрительно задал риторический вопрос, ответ на который был всем, на его взгляд, известен, Стенька.
— … и это, конечно же, имеет непосредственное отношение ко всем странам.
— Я не это имела в виду, — терпеливо возразила Марианна. — Просвещенную Америку мы с вами обсуждать теперь не будем, у вас, как у служителя культа, недостаточно информации, чтобы дискутировать на эту тему. Я о более простом — вот, например, если вы читали Трушкова или Куприяненко, то какие впечатления?
— Впечатление, что ты дура набитая, — сказал Стенька. — Вот и все наши впечатления.
Почувствовав профессиональным чутьем движение в вестибюле, Эдуард отделился от Аделины, скользнул мимо стойки, и прижался к стене возле проема. Но тут же расслабился, сунул руки в карманы, вернулся к стойке и облокотился на нее. В бар вошел очень мокрый, очень ошарашенный человек небольшого роста, похожий на обиженного облысевшего медвежонка.