Превозмогла мечту,
Чтобы земною плотью
Эту облечь красоту?
О, странное, бесцельное созданье,
О, бледная жемчужница морская,
Что выброшена морем без дыханья
На гулкие пески перед рассветом:
Внезапный вал, на берег набегая,
Метнул ее во тьму перед рассветом.
В каких лабиринтах ума
Ковалась незримая связь,
Что смерть не разрубит сама,
Что жизнью не оборвалась, -
Горькой вины тенета,
Жаркого сердца стук -
Чтобы в оковы плоти
Эту увлечь красоту?
[Полотнище сворачивают, и Музыканты отходят в глубину сцены. При свернутом полотнище с одной стороны сцены обнаруживается занавешенное ложе или носилки, на которых лежит человек в погребальных одеждах. На нем героическая маска. Ближе к зрительному залу присел сгорбившись другой человек в точно таких же одеждах и маске. Эмер сидит у ложа.]
Явись пред очами, кровля,
От копоти темные балки,
На балке рыбацкие сети,
Весло у стены:
Убогий дом рыбака.
Лежит в забытье иль мертвый
Страстный любовник,
Страстный, свирепый воитель, славный Кухулин.
Королева Эмер — у ложа.
Прочие удалились — так она повелела.
Но вот приближается робко
Юная Этне Ингуба, возлюбленная героя.
Мгновение медлит она у открытой двери.
За дверью открытой простерлось горькое море,
Горькое море простерлось в блеске и стоне:
(поет) О белое крыло, жемчужное сиянье!
Нет, ни за что в друзья не изберу
Бесцельное и хрупкое созданье,
Что грезит и скользит, лишь то и зная,
Как воды вечно плещут на ветру
И водам нет конца и края.
Войди, ступай сюда и сядь у ложа;
Не бойся, я сама послала за тобой,
Этне Ингуба. Нет, не смею, госпожа.
Я слишком тяжкую вам нанесла обиду.
Из всех живущих вправе только мы -
Лишь ты и я — нести над ним дозор:
Мы больше всех его любили.
Как, он умер?
Обряжен в саван и простерт на ложе,
Но жив еще Кухулин, ибо день,
Когда умрет он, сами небеса
Прощальным торжеством ознаменуют,
Извергнув огнь, окрасив землю кровью,
Да так, что и ничтожный из ничтожных
Постигнет: рухнул мир.
Он жив? Но что с ним?
Сегодня на собранье королей
В полдневный час он встретил незнакомца,
И по сердцу ему пришелся тот,
Но, слово за слово, меж королями
О чем-то ссора вспыхнула; Кухулин
Его на берег вывел и убил
У древа Байле, и тогда лишь понял,
Что это сын его — как говорят,
Когда-то в юности с дикаркою зачатый.
Постигнув, кто сражен его рукою,
В безумье скорби он помчался прочь
И, встав по пояс в пенных бурунах,
С мечом в руке, щитом загородясь,
С бессмертным морем биться начал. Молча
Смотрели короли — никто не смел
Ни протянуть руки ему, ни даже
По имени окликнуть: все застыли,
Оцепенев, как стадо перед бурей.
И наконец он словно увидал
Перед собою нового врага -
И ринувшись ему навстречу, скрылся
В пучине вод; но вынесла волна
Бесчувственное тело и под дверь
Рыбацкой хижины швырнула.
Как он бледен!
Но все ж не мертв.
Ты не поцеловала
Его в уста, ты голову его
На грудь себе не положила!
Это,
Быть может, и не он, а лишь подобье:
Бревно, на берег брошенное морем
И чарами сменившее обличье,
Иль дряхлый обессилевший наездник
Из войска Мананнана, сына Моря,
К седлу негодный.
Позови его
По имени: ушедшие от нас,
Слыхала я, еще часы иль дни
Блуждают меж картин привычной жизни;
Быть может, услыхав, он разъярится
И оборотня силою изгонит.
Сквозь тьму пробиться зовом нелегко,
И минули те дни, когда домой он
На зов мой приходил. Я лишь жена;
Но если ты сама его окликнешь,
Он отзовется на любимый голос,
Столь милый сердцу.
Любит он меня,
Сильнее всех — как новую любовь,
Но под конец сильнее всех полюбит
Ту, что его любила прежде всех
И столько лет любила без ответа.
Да, в том моя надежда потайная,
Надежда, что когда-нибудь, как прежде,
С ним сядем вместе мы у очага.
Таких, как я, — минует страсти час -
Отшвыривают в угол, как скорлупки.
Услышь меня, Кухулин!
Нет, сперва
Закрою я лицо его от моря,
Подброшу дров в очаг, поворошу
Поленья, чтобы ярче разгорелись.
Неистовые кони Мананнана
На берег рвутся из пучины моря;
Но грезы и заклятья пенной рати
Бессильны пред огнем.
[Эмер задергивает занавески перед ложем, скрывая лицо недужного, чтобы актер мог незаметно переменить маску. Затем она отходит в угол сцены и жестами показывает, что подбрасывает дров в очаг и ворошит огонь. Тем временем Музыканты играют, вторя ее движениям звуками барабана и, возможно, флейты. Завершив пантомиму, Эмер остается у воображаемого очага поодаль от Кухулина и Этне Ингубы.]
Теперь зови.
Иль ты не слышишь?
Наклонись над ним,
Любовной тайной сердце пробуди,
Коль это он; а если он не здесь -
Зажги в нем ревность.
О, услышь, Кухулин!
Как ты робка! В такой опасный миг
Страшиться лишь того, что в трех шагах
Стоит его супруга, — доказать,
Сколь неразумно выбрал он. Пойми:
Сейчас с тобой мы вместе — против моря.
О мой возлюбленный, прости мне этот стыд!
Я больше не стыжусь. Я никогда
Не слала за тобой, не призывала:
Едва я затоскую о тебе,
Ты приходил без зова. Ты ли здесь?
Тогда пошевелись, скажи хоть слово!
Ты был со мною так красноречив!
Откликнись! Что сковало твой язык
Иль слух замкнуло? Вспомни, наша страсть
Не охладела даже с расставаньем
На бледном берегу перед зарею!
Молчит… Не может вымолвить ни слова…
Или не слышит…
Поцелуй его!
Быть может, губ твоих прикосновенье
Его настигнет!
Он не человек!
Едва коснулась губ — и сердце стынет!
Я чую зло!
Нет-нет, он шевельнулся!
Твой поцелуй вернул его, заставил
Изгнать подменыша!
Нет, погляди на руку!
Рука его иссохла до плеча!
Ответь, зачем пришел ты и откуда?
Примчался я из дома Мананнана
На скакуне, не знающем узды.
И кто же ты, посмевший лечь на ложе
Кухулина, принять его обличье?
Я — Брикриу; не человек, другой, -
Дух распри меж богов и меж людей,
Из рода сидов.