Уф. Ну, слава богу, отмучилась политкорректнейшая Лесли. Политкаторжанка Лесли. Миссия ее выполнена, выводы очевидны — толщина является преступлением, поскольку наглядно свидетельствует о слабости воли. Слабость воли — предосудительна. Она предвестница жизненной неудачи. Человек виновен в том, что он толст. Это невеликий, но стыдный грех, достойный легкого, однако вполне ощутимого презрения. Грешнику нужно попенять за дела его, но каким-то образом и защитить от всеобщего неодобрения. Вот это — «и попенять, и позащищать» — одна из самых прелестных американских идеологических находок. Что-то вроде того: «Ты не мог бы послать его как-нибудь помягче?» «Конечно, конечно. Пошли вы на хюй!»
Перед нами, так скажем, современный западный взгляд на толстую женщину. Даже не гламурный. Это взгляд просвещенного (поскольку-постольку) человека, разделяющего господствующие в обществе культурные и социальные традиции. А что же отечественный взгляд?
Тут свои клише: «Российские ОТЖ (очень толстые женщины) довольно скромны, застенчивы и добродушны. Заграничные, судя по голливудским блокбастерам и романам Стивена Кинга, — настоящие злобные мегеры в цветастых шортах и чудовищных обтягивающих топах» (Лиля Калаус, «Записки ОТЖ»).
Суждение «понимающего» мужчины-оригинала: «Я люблю толстых женщин. И жена у меня толстая. А с худыми женщинами жить тяжелее, вы знаете… Они нервные. А я сам нервный. Поэтому мне нужен покой: чтобы я пришел домой — как на зеленую травку сел. Но покой может быть только с толстыми женщинами. У нас в деревне Перемилово все женщины толстые, от них спокойствием веет, а мужики все худые. И пропитые» (из интервью с художником Владимиром Любаровым).
Наконец: «У толстой женщины обязательно есть большая грудь, скрывающая большое горячее сердце (ошибаетесь, глупые гаеры. — Е. П.). Толстая женщина умеет хорошо готовить и не тонет даже в пресной воде. Она мягкая и просторная, зимой подберет, согреет, спрячет за пазуху, а в летнюю жару в ее тени можно отдыхать, как под зонтиком» (сетевой юмор, очень смешной).
То есть, в отечественной традиции как бы нет холодного, разящего осуждения толстухи (где твоя сила воли, тетка?), а есть констатация печального факта — вот дождик, вот несжатая полоска, вот толстая баба. Она добрая, хорошая, спокойная. У нее мало личных желаний, поэтому с ней жить легче (ошибаетесь, глупые гаеры. — Е. П.).
Вообще же о толстых женщинах пишут редко, а меж тем — нас большинство. Невротической Лесли в «жировом костюме» казалось, что на нее все смотрят, да усмехаются, а всякая толстая дама знает, что никто на нее не смотрит. Полнота — это невидимость. Даже литература, великая классическая литература, обсудившая все уровни ненормальности, не-нормы, особо-то толстой женщиной не интересуется. Ну, лирическая героиня полновесной не может быть по определению… Что нам остается? Бандерша, сквалыжная мать семейства, диккенсовская старуха? Но, правда, правда-то где? Где тип?
Княгиня Мягкая у Толстого. Трогательные воспоминания Набокова о швейцарской своей гувернантке Mademoiselle: «Когда, бывало, две дамы плыли одна навстречу другой на широкой аллее парка и безмолвно разминались — Надежда Ильинична с лопухом, пришпиленным ради свежести к волосам, а Mademoiselle под муаровым зонтиком, обе в кушачках и объемистых юбках, которые ритмично со стороны на сторону мели подолами по песку, они очень напоминали те два пузатых электрических вагона, которые так однообразно и невозмутимо расходились посреди ледяной пустыни Невы. „Я сильфида по сравнению с этим чудовищем“, — презрительно говаривала Mademoiselle». О, вспомнила! Только певцы буржуазного образа жизни, энциклопедисты буржуазии, писали о толстых дамах всерьез. Буржуазный образ жизни вовсе не всегда влек дам к худобе и голодному блеску в глазах, начиналось-то все с другого. Филипп Эрия, знаменитейший автор семейных буржуазных романов, писал: «Теодорине Буссардель было сорок с лишним лет. Фигура ее расплылась, как у многих женщин критического возраста в ее кругу. Материнство, изобильные долгие трапезы, характер тогдашних женских мод, а может быть, и привычки, порожденные богатством, оцепенение в атмосфере благоденствия превращали жен буржуа в эту пору их жизни в грузные медлительные существа с тучным телом. Они не употребляли ни кремов, ни пудры; считалось, что к притираниям прибегают только распутницы. В молодости они все отличались друг от друга цветом волос, цветом лица, большей или меньшей красотой, живостью и своим характером, а лет через двадцать все становились схожи между собой. И только годам к шестидесяти, потеряв свою толщину, делались приятными старушками. Это временное безобразие, которого они, видимо, не боялись, как будто служило подтверждением того обстоятельства, что в их среде на девушках женились не из-за суетного внешнего очарования и что жизнь женщины в буржуазном кругу не кончалась, как в высшем свете, у рокового предела в тридцать лет».
Да ведь и нынче — как наглядно иной раз различаются девицы из буржуазной семьи и девушки-субретки! Вот в очередь ведут программу «Спокойной ночи, малыши!» Анна Михалкова и Оксана Федорова. Можно ли представить себе двух более различных по умонастроению и укладу дам, нежели тетя Аня и тетя Оксана?
Тетя Аня — представительница большой и знаменитой семьи Михалковых-Кончаловских, семьи, давшей начало новому российскому барству. Анна Михалкова тяжеловата, но, безусловно, хороша — такого рода женщины вызывают интерес и почтительное любование именно потому, что на них лежит печать богатой, добродетельной жизни. Тут опять же что-то от Эриа, от его идеи французской буржуазности: девушки из хорошей семьи не должны быть вызывающе хороши, это излишество. Красота — оружие бедных.
А вот худая «здоровой худобой породистой гончей», псковская красотка Оксана Федорова, победительница конкурса «Мисс Вселенная», как раз сияет бедной, беззаконной прелестью. Той самой, при встрече с которой наша Анна по всем мыслимым моралистическим канонам должна была бы подобрать юбки, чтобы случайно не коснуться парии.
Какое утешение, какая защита брезжит в этой концепции урожденной буржуазности! Но — время прошло. «Мясо — еда бедных», — как сказала мне однажды новообращенная буржуазка. Подумала, и добавила: «И вообще еда — она для бедных». Дама имела ввиду, что у богатых есть значительно более тонкие удовольствия. Вместе с настроением времени поменялся и общепринятый взгляд на толстую женщину.
Итак, толстая женщина — неудачница. Юная красавица — удачница, и толстухе нет места на празднике жизни. Иди вон, корова, живот не растряси. Чего лезешь в бутик, чехлы для танков в другом магазине.
Мужчина должен (сообразно победительной жизненной философии) увеличиваться, укрупняться — наращивать либо объемы производства, либо мускулы, либо член. А женщина должна уменьшаться, стремиться к прозрачности. В идеале от женщины вообще не должно ничего оставаться, кроме больших сисек и больших добрых глаз.
Таков общепринятый взгляд на вещи, такова логика красоты и успеха.
Но есть ведь еще и логика жизни.
Толстая сорокалетняя женщина в России — символ власти. Ну, пусть не именно сорокалетняя — так скажем, от тридцати до пятидесяти с лишком. Лилия полевая в центнер весом, она и губернаторша, и председательница думского комитета, и чиновница. Бизнесвумен или так, средней руки, предпринимательница. Она и воспитательница в детском саду, и учительница, и завуч, и преподавательница в вузе. Главный бухгалтер, опытный продавец, коридорная в гостинице. Иной раз и офисная начальница, и пиарщица, и журналистка. Свекровь, наконец, теща. Известнейший же тип — сдобная подбористая дама с крутыми боками, с утрамбованным в приличный костюм животом, с добрым круглым лицом и беспощадными глазами.
И самая страшная власть, конечно, у воспитательниц детского сада и учительниц младших классов — эти такое могут с ребенком сотворить (и именно, верите ли, с мальчиком), что всю жизнь потом не расхлебаешь. Власть над ребенком — особая история.