Означенного сановника не пришлось долго искать: он сидел на корточках возле лавчонки метиса и жевал сахарный тростник. Это был пожилой, совершенно голый человек, гораздо более тощий, чем старосты в Европе. Немного позади, соблюдая подобающее расстояние, сидела на корточках вся деревня, с женщинами и детьми, ожидая, очевидно, что её будут снимать для фильма.
— Вот что, братец, — обратился капитан ван Тох к старосте по-малайски (с таким же успехом он мог бы обратиться к нему по-голландски или по-английски, так как достопочтенный старый батак не знал ни слова по-малайски, и метису от кубу и португальца пришлось перевести на батакский язык всю капитанскую речь; капитан, однако, по каким-то соображениям считал наиболее целесообразным говорить по-малайски). — Вот что, братец. Мне нужно несколько здоровых, сильных, храбрых парней, чтобы взять их с собой на промысел. Понимаешь, на промысел.
Метис переводил, а староста в знак понимания кивал головой; после этого он обратился к широкой аудитории и произнес речь, имевшую явный успех.
— Вождь говорит, — перевёл метис, — что вся деревня пойдёт с туаном[47] капитаном на промысел, куда будет угодно туану.
— Так. Скажи им теперь, что мы пойдём добывать раковины в Девл-Бэй.
Около четверти часа продолжалось взволнованное обсуждение, в котором приняла участие вся деревня, а главным образом — старухи. Затем метис обратился к капитану:
— Они говорят, сэр, что в Девл-Бэй идти нельзя.
Капитан начал багроветь.
— А почему нельзя?
Метис пожал плечами.
— Потому что там тапа-тапа. Черти, сэр.
Лицо капитана приобрело лиловый оттенок.
— Тогда скажи им, что, если они не пойдут… я им зубы повыбиваю… я им уши оторву… я их повешу… я сожгу их вшивый кампонг… Понял?
Метис честно перевёл все, после чего снова последовало продолжительное и оживленное совещание. Наконец метис сообщил:
— Они говорят, сэр, что пойдут в Паданг жаловаться в полицию и скажут, что туан им угрожал. На это есть будто бы статьи в законе. Староста говорит, что он этого так не оставит.
Капитан И. ван Тох из лилового стал синим.
— Так скажи ему, — взревел он, — что он…
И капитан говорил одиннадцать минут без передышки.
Метис перевел, насколько у него хватило запаса слов, и после новых, хотя и долгих, но уже деловых дебатов передал капитану:
— Они говорят, сэр, что готовы отказаться от жалобы в суд, если туан внесёт штраф непосредственно местным властям. Они запросили, — метис заколебался, — двести рупий. Но этого, пожалуй, многовато. Предложите им пять.
Краска на лице капитана начала распадаться на отдельные тёмно-коричневые пятна. Сначала он изъявил намерение истребить вообще всех батаков на свете, потом снизил свои претензии до трехсот пинков в зад, а под конец готов был удовлетвориться тем, что набьёт из старосты чучело для колониального музея в Амстердаме. Батаки, со своей стороны, спустили цену с двухсот рупий до железного насоса с колесом, а под конец упёрлись на том, чтобы капитан вручил старосте в виде штрафа бензиновую зажигалку.
— Дайте им, сэр, — уговаривал метис от кубу и португальца, — у меня на складе три зажигалки, хотя и без фитилей…
Так был восстановлен мир на Танамаее. Но капитан И. ван Тох отныне знал, что на карту поставлен престиж белой расы.
Во второй половине дня от голландского судна «Кандон-Бандунг» отчалила шлюпка, в которой находились следующие лица: капитан И. ван Тох, швед Иенсен, исландец Гудмундсон, финн Гиллемайнен и два сингалезских искателя жемчуга. Шлюпка взяла курс прямо на бухту Девл-Бэй.
В три часа, когда отлив достиг предела, капитан стоял на берегу, шлюпка крейсировала на расстоянии приблизительно ста метров от побережья, высматривая акул, а оба сингалезских водолаза с ножами в руках ожидали команды.
— Ну, сначала ты, — сказал капитан тому из них, кто был подлиннее. Голый сингалезец прыгнул в воду, пробежал несколько шагов по дну и нырнул. Капитан стал смотреть на часы.
Через четыре минуты двадцать секунд приблизительно в шестидесяти метрах слева показалась из воды бронзовая голова; с непонятной торопливостью, словно цепенея от страха, сингалезец судорожно карабкался на скалы, держа в одной руке нож, а в другой — раковину.
Капитан нахмурился.
— Ну, в чём дело? — резко спросил он.
Сингалезец все ещё цеплялся за скалы, не в силах вымолвить от ужаса ни слова.
— Что случилось? — крикнул капитан.
— Саиб, саиб… — прохрипел сингалезец и, тяжело дыша, рухнул на песок. — Саиб, саиб…
— Акулы?
— Джины, — простонал сингалезец, — черти, господин. Тысячи, тысячи чертей!
Он надавил кулаками на глаза.
— Сплошь черти, господин!
— Дай-ка раковину, — приказал капитан и открыл её ножом; в ней покоилась маленькая чистая жемчужина. — А больше ничего не нашел?
Сингалезец вынул ещё три раковины из мешочка, висевшего у него на шее.
— Там есть раковины, господин, но их стерегут черти… Они смотрели на меня, когда я срезал раковины…
Его курчавые волосы от ужаса встали дыбом.
— Саиб, саиб, здесь не надо!..
Капитан открыл раковины. Две оказались пустыми, а в третьей была жемчужина величиной с горошину, круглая, как шарик ртути. Капитан ван Тох смотрел то на жемчужину, то на сингалезца, распростёртого на земле.
— Слушай, ты! — нерешительно сказал он. — Не попробуешь ли нырнуть ещё разок?
Сингалезец безмолвно затряс головой.
У капитана И. ван Тоха так и чесался язык разразиться бранью, но, к своему удивлению, он заметил, что говорит тихо и почти мягко:
— Не бойся, братец. А как выглядят… эти черти?
— Как маленькие дети, — прошептал сингалезец. — У них сзади хвост, господин, а ростом они — вот такие. — Он показал рукой сантиметров на сто двадцать от земли. — Они стояли вокруг меня и смотрели, что я делаю… Их было много-много…
Сингалезец весь дрожал.
— Саиб, саиб, не надо здесь!..
Капитан ван Тох задумался.
— А что, моргают они нижними веками или как?
— Не знаю, господин, — пробормотал сингалезец. — Их там… десять тысяч!
Капитан оглянулся на другого сингалезца: тот стоял метрах в полутораста и равнодушно ждал команды, охватив плечи руками; впрочем, когда человек голый, то куда же ему девать руки, как не на собственные плечи? Капитан молча кивнул ему, и маленький сингалезец прыгнул в воду. Через три минуты пятьдесят секунд он вынырнул, цепляясь за скалы трясущимися руками.
— Вылезай! — крикнул капитан, но, приглядевшись внимательнее, помчался, прыгая по камням, к этим отчаянно цепляющимся рукам; трудно было поверить, что такая массивная фигура может выделывать подобные пируэты. В последний миг он поймал сингалезца за руку и, пыхтя, вытащил из воды. Потом положил его на камни и отёр себе пот со лба. Сингалезец лежал без движения; одна голень у него была ободрана до кости, по-видимому, о камень, но других повреждений не обнаружилось. Капитан приподнял ему веки и увидел только белки закатившихся глаз. Ни раковин, ни ножа при нем не было.
В этот момент шлюпка с экипажем подошла ближе к берегу.
— Сэр, — крикнул швед Иенсен, — здесь акулы!
Будете продолжать промысел?
— Нет, — ответил капитан, — подъезжайте сюда и заберите обоих.
— Посмотрите, сэр, — заметил Иенсен, когда они гребли обратно к судну, — как здесь сразу стало мелко, отсюда тянется ровная отмель до самого берега, — показал он, тыкая веслом в воду, — как будто под водой какая-то плотина.
Только на судне маленький сингалезец пришел в себя; он сидел, уткнув подбородок в колени, и трясся всем телом. Капитан отослал всех прочь и уселся против него, широко расставив ноги.
— Ну, выкладывай! — сказал он. — Что ты видел?
— Джинов, саиб, — прошептал маленький сингалезец; теперь у него задрожали даже веки и вся кожа на теле пошла мелкими пупырышками.
Капитан ван Тох сплюнул.
— А… как они выглядят?
47
Господином (малайск.)