Значит снова в дорогу?
Значит, снова лететь с генералом Закосовым на его спарке Су-37…
– Значит, ты снова улетаешь? – спросила Катя.
– У меня служба, – ответил Саша, щекой прижавшись к катюшиному затылку.
– Мы будем тебя ждать, – тихо сказала Катя, и добавила со вздохом, – ты только помни там, что у тебя есть сын, которому нужен живой отец.
– Буду, – ответил Саша, поднимаясь.
В коридоре его уже ждал ординарец, а на верху, возле устья шахты ждал УАЗик, чтобы отвезти Сашу на аэродром.
Чтобы отвезти Сашу в бездну ВЕЧНОСТИ, где нынче обитал обладатель ключа ВРЕМЕНИ.
Ольгис Гимпель …
Было седьмое октября.
На дворе, ненавязчивой мудростью червонного золота шелестела тихая осень.
Снегирев поймал себя на том, что вот уже минут пять как, выпростав из под одеяла ноги, сидит на кровати и словно растение, без единой человечьей мысли глядит в окно, то ли просто изумленно любуясь парадом каратиновых красок, то ли гармонично слившись вдруг с этим осенним садом – в невольном резонансе союзных с ним вибраций…
В противоречивой прохладе дерев, Снегирев почуял покорную и вместе с тем исполненную благородства готовность этой красоты – умереть… Умереть, выполнив свой долг – родив плоды и накормив птиц… Но умереть красиво, дав свой последний перед смертью парад, перед вечным сном – нарядившись в нежно желтые и в смело – красные цвета.
Зваными гостями на этот праздник, в пустой по утру сад, потихоньку слетались веселые птицы.
И грустные мысли тоже потихоньку слетались в голову Олега.
Потому как для чего еще рдеют осенние сады – как не для пира веселых птиц и не для ветра грустных мыслей в головах созерцателей!
Босыми ногами Снегирев прошлепал к двери.
Отодвинул занавеску, которая была нужна в жаркие дни ушедшего лета. Считалось, что пропуская воздух, она вроде бы как служит преградой для насекомых… Теперь эти высохшие кадаврики, так и не добравшихся до Олеговой крови комаров – черными точечками нарушали белую гармонию подоконника… еще раз косвенно напоминая – что лето ушло безвозвратно..
Лето ушло.
Вот скоро и птицы, склевав остатки черноплодной рябины – улетят в теплые края – в Турцию, в Египет…
И только он – человек – царь природы – останется в зимнем заснеженном саду.
Потому как он – человек – не так зависим от природных колебаний.
Потому, как человек – более сложное творение, нежели комар или птица…
Босыми ногами Олег ступил на холодные, неожиданно неприятные в своей колкости доски крыльца. А в иные времена – когда их нагревало утреннее июльское солнце, это дерево под ногами так приятно и шершаво ласкало его Олегово плоскостопие!
Осень…
Птицы улетят.
Лишь он – царь природы – останется.
Олег Снегирев.
Красный снегирь в белом безмолвии заснувшего Божьего сада.
В царствии своем.
В своем царствии Снегиря. …
Этот сад Олег реконструировал по детским воспоминаниям.
До самых мелочей.
До трещинки в третьей плитке мощения той самой дорожки, до незабываемого изгиба тропинки в том месте, где она пронизывала куст ивняка.
Особенно повозился со старою березой.
Конечно же ее давно срубили, когда луга в пойме реки Пахры тоже стали нарезать под садовые участки.
А ведь с той березой так много было связано.
Сколько было лазано-перелазано по ее податливым и таким удобным для детских игрищ сучкам! Это была ласковая береза. Она любила детей и как бы поддавалась, как иной раз в игре взрослые поддаются любимым внукам. Хочешь почувствовать себя настоящим индейцем? Полезай – не бойся! Не упадешь!
У той березы одна ветка очень характерно отходила от ствола – на высоте поднятых детских рук под самым натуральным прямым углом. И тем самым образовывался как бы удобный турник, или если надо – скамейка – чтобы сидеть вдвоем, а то и втроем – глядеть, как взрослые ребята играют в футбол.
А береза и стояла как раз на краю их футбольной площадки.
Олег помнил, как его дяди – дядя Женя и дядя Толя, когда были еще совсем молодыми – ставили там футбольные ворота, снимали дерн по канту поля и штрафных площадок, обозначали центральный круг. И еще помнил, как дядя Женя учил бросать нож, чтобы тот втыкался в дерево на высоте груди.
Тогда все взрослые с ума сходили по Великолепной семерке с Юлом Бриннером.
И дядя Женя учил его – Олежку – по-ковбойски бросать нож. Не с верхнего замаха, а с нижнего, от бедра.
Бедная березка!
Сколько ей пришлось выстрадать.
Терпеливая…
Потом, во втором царствии своем, он велел найти такую же.
И долго отбирал из тысячи вариантов, предложенных лесниками.
И выбранную им двойницу – в монолите грунта со всей ее могучей корневой системой – вертолетом потом доставили аж из под Малоярославца.
И посадили – точно на то же самое место.
Точно в том же направлении – сориентировав и ее откинувшуюся в сторону нижнюю ветку, что на высоте поднятых детских рук образовывала подобие естественного турника. ….
Первое возвращение.
1.
Всю эту неделю Сталин жил на ближней даче.
Здесь легче переносилась осень.
Все-таки джигиту уже не двадцать и не тридцать лет!
Уже покалывает и порою тревожно дергает то тут то там.
А ведь бывало, в Туруханском крае – он, грузин – да по морозу то! На лыжах, да с ружьишком…
Сталин подошел к окну, выходящему на большой двор и принялся медленно перебирая шнур, подымать тяжелую темно-зеленую портьеру.
После смерти Аллилуевой Сталин не любил кремлевскую квартиру.
Замешкавшийся топтун в фуражке с васильковым околышем, поздно заметив, как дрогнули занавеси в окнах "хозяина", метнулся с середины двора под грибок.
– Смешной, – отметил про себя Сталин, пожевав рыжий ус.
Охране не рекомендовалось мельтешить под окнами, дабы не мешать вождю думать о судьбах человечества.
Иосиф Виссарионович достал из нагрудного кармана кителя свою трубку, закусил мундштук и прошлепал грузинскими чунями без задников к любимому роялю.
Сам он никогда не играл.
Но вот друг его – Андрей Жданов, тот мог!
– Надо сегодня позвонить Андрею в Ленинград, – наметил себе Сталин, – как у него сердце? Хорошо ли лечат его ленинградские врачи? Вот, кабы не была Светланка дурой набитой, поженить бы их с сыном Андрея, как бы хорошо было! Тогда бы Андрей сыграл бы на рояле – на свадьбе то!
Неслышно вошел Поскребышев.
Он стоял в проеме, сливаясь с интерьером – только блестящая лысина предательски демаскировала.
Сталин поругивал Поскребышева за эту манеру неслышно подкрадываться – потому как только сам хозяин имел прерогативу на такие привычки.
Поскребышев кашлянул в кулак, чтобы превентивно снять с себя обвинения в том, что "опять взял дурацкую манеру подкрадываться".
– Что? – односложно спросил Сталин, демонстративно повернувшись к Поскребышеву спиной.
Стоя посреди ковра, Хозяин набивал трубку и верный секретарь, адъютант, денщик и груша для битья в одном лице – в который уже раз изучал спину этого невысокого человека, отмечая про себя, что вот он какой – все еще стройный, не растолстевший. А вот носки шерстяные, пятками светившиеся из под обреза синих диагоналевых брюк, надо бы новые ему связать. Эти уже вон – штопаные. Скромен…
Скромен хозяин. Нынче опять в кабинете не раздеваясь спал – на кожаном диване, укрывшись шинелькой кавалерийской – любимой своей.
– Берия в малой приемной ждет, Иосиф Виссарионович, говорит срочное у него, – стараясь говорить спокойно и размеренно, – доложил Поскребышев.
– Ну так и что? – раскуривая трубку и повернувшись в пол-оборота, еще раз спросил Сталин.
Поскребышев вздохнул, понимая, что Хозяин нынче не в духе. И надо бы давать ему высыпаться по человечески, а то никаких даже самых стальных нервов у вождя на них не хватит – ни на врагов, ни на друзей.