— Второе ранение — в грудь, с близкого расстояния, есть следы порохового ожога. Задето легкое. Зато сердце цело. Говорят, чудес не бывает — вот тебе и чудо. Знаешь, — в голосе Сергея послышалась тревога, — он долго в тайге лежал. С одной стороны, мороз ослабил кровотечение, с другой — переохлаждение. — Хирург задумался, затем тряхнул рыжеватым чубом. — В общем, передай Вере, опять я приземлился. Куда же я уеду, пока этого не выхожу!
— Потом договорим, — мягко прервал его Николаев. — Мы в Ярино направляемся, а у тебя здесь останется наша сотрудница. Разреши ей постоянно при Алике быть. Она дивчина толковая и поможет, и все такое. Кроме того, очнется он, расскажет, что произошло. Румянцева нас известит.
— Идет, — согласился Сергей.
Внимательно прочитав вчерашний протокол допроса, записанный аккуратным мелким почерком Николаева, Вера Васильевна вызвала Снегову. Та вошла, спокойно поздоровалась, села, молча ожидая вопросов.
Неторопливо, что называется, со вкусом повторила Тамара про встречу с неизвестными, про ограбление, подробно сообщила приметы парней — все вплоть до цвета глаз, описала женщину, так похожую на нее. «Э, да она от возможного опознания себя страхует, — догадалась Вера, — нет, ее голыми руками не возьмешь, даром, что молода!»
На вопрос о недостаче Тамара ответила, что да, была недостача, но родители ей деньги привезли, она оставила их у Щекиной, хотела уплатить, да вот… И укоризненно посмотрела на Веру, мол, держите меня, не даете с государством рассчитаться.
Вера не спешила спрашивать Снегову, откуда той известны были такие подробности, как разговор в доме Пушковой, Понимала, что ответ будет сочинен тут же и, возможно, самый фантастический. Не сказала и о случае в Заозерном — незачем пока.
Ребята из уголовного розыска поехали за свидетелями — надо было проводить опознание. Пригласили двух женщин примерно одного возраста со Снеговой, приготовили одинаковые коричневые шубы.
Среди троих приглашенных плачущая Пушкова никого не опознала. Долго смотрела на всех, попросила встать, потом с виноватым видом развела руками.
Разочарованию Веры Васильевны не было предела — на эту свидетельницу она надеялась больше всего. «Попытаюсь еще, — решила она, — не очень-то этично, но перетерпим». И попросила всех троих:
— Покажите, пожалуйста, зубы.
Все три женщины это быстро проделали. Показалась щербинка в Тамариных зубах, и Пушкова, побелев, вскрикнула, указав на нее:
— Она! Это она!
Но вот прикрылась щербинка, и вновь свидетельница пожимает плечами:
— Та вроде постарше была.
Ну что тут будешь делать?! Та же неопределенность, когда пригласили для опознания других. Никто не давал точного ответа. Богомолова и Высоцкая поджимали губы, Шибков смущенно крякал. Расстроенная Вера собралась было отпустить людей, но, перебирая в уме все мелочи, известные ей по делу, сообразила вдруг — голос! Все ведь слышали голос женщины. А что, если попытаться… Она понимала, что нужно тщательно подготовить такое не совсем обычное мероприятие и, попросив приглашенных задержаться, зашла за советом к прокурору. Обсудив детали, опознание решили проводить вместе: Вера — со свидетелями, а Протасевич — с опознаваемыми. Пригласили двух понятых.
По просьбе следователя машинистка быстренько отпечатала в трех экземплярах тексты: «Тетенька, я из деревни, у меня мама умерла, а шофер ждать меня не хочет».
Это слышала Пушкова.
«Там, на автобусной остановке, авария».
Это для Светы и Оли.
«Дядечка, ой, увези скорей, мужик за мной гонится, пьяный и с топором».
Это сказала неизвестная Шибкову.
Бумажки раздали всем трем женщинам. С неослабевающим удивлением наблюдала Вера Васильевна за поведением Снеговой. Она казалась совершенно безмятежной. Вытянув шею, заглянула в бумажку соседки. Что это? Может быть, невиновность? Или умение владеть собой? Если последнее, то просто поразительно и совсем необъяснимо. «Ну что ж, на то и щука в речке, чтоб карась не дремал», — усмехнулась Вера.
В кабинет Николаева привели Снегову, здесь же были понятые и Протасевич. Из кабинета в крохотную приемную вел небольшой тамбур, двери в нем оставили открытыми, голоса должны звучать ясно и чисто. Женщин усадили так, чтобы их не было видно из прихожей.
Первой в приемную пригласили Олю Богомолову. Она вошла, заинтересованная необычной ситуацией.
— Там, на автобусной остановке, авария, — послышалась фраза.
Вера Васильевна, внимательно наблюдавшая за Олей, поняла — нет.
— Там, на автобусной остановке… — услышав этот голос, Ольга беспокойно глянула на Веру Васильевну, та оставалась бесстрастной; а голос звучал из кабинета: —…авария.
— Она, — прошептала Богомолова и закричала вдруг, закрывая лицо руками: — Она! Она! Она!
Вера Васильевна бросилась к ней, успокаивая, но сама ощущала неприятное чувство, как будто рядом происходит что-то страшное, непоправимое. «Все верно, — пронеслось в голове, — это же противоестественно — убийство!»
— Свидетелем Богомоловой опознана подозреваемая Снегова, — услышала Вера Васильевна слова прокурора и вывела Олю в коридор.
По голосу Тамару Баркову-Снегову безошибочно узнали и Высоцкая, и Пушкова, и Шибков; последний, услышав Тамару, удивленно сказал:
— Она, стерва! — и извинился.
Конечно, это была удача.
Но побледневшая Снегова упрямо твердила свое: «Нет, не я».
Оставался только один день, когда Снегову-Баркову можно было задерживать в отделе. Оснований для ареста недостаточно, прокурор санкции не даст, нужны еще доказательства. Но, увы. «Так, — усмехалась про себя Вера, — есть пока блохи, а не аргументы».
Но жила в ней надежда, даже уверенность в том, что огромная работа даст свои результаты, непременно даст. Как собираются ручейки и образуют полноводную реку, так собранные с трудом, иногда и с кровью доказательства рождают великую силу — истину.
О покушении на оперуполномоченного уголовного розыска знало уже все село. Общительный паренек за несколько дней успел познакомиться и подружиться со многими. Люди возмущались и недоумевали: кто в их деревне способен на такое?
— Жалко, Ярина нет, участкового, он бы, однако, мигом разобрался, — толковали жители.
По собственной инициативе председатель сельсовета собрал всех, кто видел Богданова в день перед случившимся. К приезду оперативной группы кабинет, где совсем недавно Богданов с Петуховым наводили порядок, был полон, сидели здесь и супруги Степанко. Анатолий занялся свидетелями, председатель сельсовета предоставил ему помещение. А Николаев, не мешкая, приступил к допросу основного свидетеля, Семена Ярина.
Охотник степенно ждал, пока майор достанет бумагу, ручку. Старик успел принарядиться, суконный пиджак сидел на нем мешковато, источая запах белого багульника — сибирячки спасают им от моли бережно хранимые вещи. Спокойное достоинство читалось на его лице. Начал дед Семен свой рассказ не совсем обычно.
Майор знал характер своих земляков, знал и особенности сибирского разговора, а потому слушал, не перебивая.
— Значит, так я тебе, паря, скажу. В жизни не бывает худа без добра. Вот и седни так приключилось. Ругай меня, не ругай, а я на глухариное токовище каждую весну хожу. Как взял меня батя малолетком с собой, так я и «заразился», да вот уж более шести десятков этим болею. Апрель идет — начало токовищ. Я, почитай, все их окрест знаю. Однако, думаю, пора уже, и собрался до свету. Они, глухари-то, токуют на ранней зорьке. Да ты не думай, — он прижал руку к груди, — что я их бью. Иной раз за всю весну — ни одного. Куда мне вдвоем со старухой? Любуюсь я ими, душой радуюсь.
Иду я по тайге не шибко, сторожко — глухарь пугливая птица; верст пять прошагал, там тропка у меня узехонька, — охотник показал, отмерив на столе полоску в полметра. — Вот така тропочка. Иду, значит. Был когда-нибудь на токовище? — обратился охотник к Николаеву. Тот молча кивнул. — Ну, так знашь красотищу эту. Как он, глухарь-то, шею вытянет, да ожерелку радужную надует, а гребень, гребень-то заалеется, хвост раскроет — чисто царский павлин, и цокает, цокает…