Мною овладело отчаяние. Я должен был во чтобы-то ни стало добыть дневник, иначе жизнь моя оказалась бы пустой и никчемной. Проводить время в праздном ничегонеделании и ждать стука полицейских в дверь — не для меня. Никакая другая мысль не посещала мою голову, чувство страха мне было неведомо — загнанный зверь вышел на последнюю свою охоту. Снова я занял пост возле дома старухи Рамзиной и ждал удобного случая.
Вечером того же дня ее карета с кучером и лакеем на козлах выехала из ворот. Когда лошади неторопливо стали поворачивать за угол, я выскочил им навстречу, схватил их за узды, подпрыгнул и ударом кулака сбросил кучера на землю. Сорвал с него армяк, высокую шапку, забрался на козлы и погнал к Авиловой. Лакей сидел рядом, помертвев от ужаса.
— Молчи, дурак, — бросил я ему. — Сделаешь, что скажу, не трону.
Он стал кивать головой словно китайский болванчик.
— Постучишь в дверь, вызовешь Аполлинарию Авилову. Скажешь ей, что тетушка прислала. Она тебя в лицо знает?
Прошка кивнул опять.
— Смотри, язык не проглоти. Если они тебя заподозрят — не жить тебе, буду на мушке держать, чтобы тревогу не поднял.
Так и вышло. Лакей вызвал Авилову, она села в карету, а через несколько шагов Прошка соскочил с запяток и был таков.
Авилова застучала в стенку кареты, заподозрив что-то, но я только подхлестнул лошадей. А когда сзади послышалась стук копыт, я выхватил пистолет и начал стрелять, почти не целясь.
Всадник догнал карету, прыгнул на ее крышу, а потом напал на меня — мы скатились в сугроб, а лошади помчались дальше.
Я был сильнее — схватив Сомова за горло (а это был он, штабс-капитан, любовник Авиловой), я принялся душить его. Он уже хрипел подо мной, но тут моя голова будто раскололась, и я упал без сознания.
Очнулся я в тюремной камере, а позже узнал, что меня обвиняют в четырех убийствах, покушениях на смерть, нанесении телесных повреждений, поджоге, воровстве, подлоге и незаконному провозу оружия. Я все признаю, кроме одного: я не убивал графа Кобринского. Не думаю, что доказательство сего очень облегчит мою участь, но я не хочу брать на себя чужую вину.
Прошу учесть мое чистосердечное признание.
Написано моей рукой, февраль 1890 года, в N-ской тюрьме.
Марко Дожибовский (Иван Лямпе)
Штабс-капитан Николай Сомов — поручику Лейб-Гвардии Кирасирского Его Величества полка Алексею Красновскому, Москва.
Алеша, дорогой!
У меня радость! И не только у меня — весь город радуется! Поймали убийцу. И сделал это не кто иной, как твой покорный слуга. Хотя я хвастаюсь — Полина очень мне помогла.
Им оказался учителишка, штафирка, немец! Он еще успел убить графа Кобринского, приехавшего к тетке Полины в гости, поджечь дом Авиловых, где оставил привязанную к стулу институтку и украсть Полину! Не буду тебе описывать все так подробно — надеюсь скоро быть в Москве, там посидим за бутылкой мозельского, я все тебе и расскажу. А сейчас, брат, напишу о поимке.
После похорон графа (он был задушен негодяем) я отвез Полину домой и строго-настрого наказал носа из дома не высовывать. А сам поехал в гарнизон, полковнику Лукину требовалось мое присутствие — я еле выпросил у него отпустить меня на похороны графа.
Полковник занял меня делами до вечера. Наступили сумерки, а мне надо было к Полине, я обещал охранять ее. Вскочив на Дуная я поскакал прямиком к дому Авиловых. Испуганная горничная, увидев меня, разъяренного, сказала, что госпожу повезли к тетушке — та карету за ней прислала.
— Как к тетке? Я же велел ей сидеть дома?!
Пришпорив коня, я поторопился к Рамзиной. Но в конце длинной улицы, ведущей в совершенно другую сторону, я увидел карету. Еще мгновение, и она скроется из виду. Я перевел Дуная с рыси на галоп и быстро нагнал мерзавца.
Как я не сломал себе шею, до сих пор удивляюсь, но я настиг его, сбросил с козел, и мы принялись бороться. Я уже побеждал, но тут Полина приложила разбойника палкой и не дала мне тем самым завершить схватку, так как все уже было кончено. Впрочем, я все равно ей благодарен. Она прекрасно вела себя в опасной ситуации. Бой-баба, а не воспитанница института благородных девиц.
К нам уже бежали: городовой с шашкой-селедкой на боку, дворники, зеваки. Один из них вел под уздцы моего Дуная — умница продолжал скакать за нами. Полина опустилась коленями на снег и принялась меня ощупывать.
— Как ты, не ранен? — в ее голосе слышалась такая тревога, что я не удержался и поцеловал ее. Она отпрянула, встала и отряхнула снег. — Если ты опять принялся за свое — все в порядке. Жить будешь.
Я остался у нее. Задремал лишь под утро, когда тьма стала расползаться серыми клочьями, но почти сразу же проснулся и обнаружил, что она тоже не спит.
— Ты чего не спишь, Полинушка?
— Думаю…
— О чем? О нас с тобой?
— О графе Кобринском.
Вот еще новости! Я даже сел в постели от удивления. Мне казалось, что после такой ночи, когда мы, возбужденные от радости, скачки и мороза, вернулись домой и тотчас же набросились друг на друга, у Полины не будет никаких других мыслей, кроме как о нас двоих. Потому что не бывает мыслей у выжатого лимона, а именно таким фруктом я себя чувствовал после второй бешеной скачки за последний день.
— А что о нем думать? Противный был старикан, прости Господи, что плохо говорю о покойнике.
— Не убивал его Марко, — сказала она тихо.
— Как не убивал? А кто же убил? Прошка?
— Не знаю, но я видела, как убийца душил тебя. У него такие огромные кисти рук, что он мог запросто охватить твою шею, а уж тонкую графскую — тем более. Не стал бы он душить шнуром от колокольчика для вызова слуг. А если колокольчик зазвенит и поднимет тревогу?
Жаль, что она вспомнила об этом. У меня тут же заболело горло. Я похлопал себя по кадыку, поморщился и спросил:
— И что теперь? Снова ловить преступника? Оставь это дело полиции, не вмешивайся.
— Хорошо, милый, давай спать, рано еще, — и она прижалась ко мне всем телом.
Я готов сделать ей предложение. Хоть сейчас или завтра. Я люблю ее. Но боюсь. Представляешь, Алеша, в атаку идти не боюсь, а ее отказа страшусь, словно «юноша бледный со взором горящим…» А если откажет — здесь мне более делать нечего, соберу свои вещи и в Москву!
Может, скоро и свидимся.
До скорого свидания,
Твой Николай.
Аполлинария Авилова, N-ск — Юлие Мироновой, Ливадия, Крым.
Здравствуй, Юлия!
Мне так тяжело писать тебе об этом, но я все же попробую. Итак, убийца сидит в тюрьме, насильственные смерти прекратились, понемногу мой дом стал пригоден для жилья, но меня волновала одна несуразность. И чтобы выяснить, в чем дело, я отправилась к тетушке.
Ее дома не оказалось: с утра она велела запрягать лошадей для поездки в церковь на молебен, а потом на кладбище. Так объяснила мне ее горничная Груша, маленькая и пухлая, как колобок, девушка.
— Я подожду тетушку, — сказала я беззаботно и уселась на софу. — Когда она вернется?
— Не знаю, Аполлинария Лазаревна, они как уехали с утра, так могут только к ужину и вернуться. Молится барыня за упокой души невинно убиенного, — Груша мелко-мелко перекрестилась.
— А кто был в доме в тот день? — спросила я со скучающим видом. Мол, делать нечего, вот и расспрашиваю.
— Да все были, — она всплеснула руками. — Каждый своим делом занят был. Барыня у нас строгая, следит, чтобы никто без дела не шастал. Кухарка на кухне была, я — белье перебирала, Прошка кучеру помогал, никто не отпрашивался.
— Может, шаги чьи-то слышали? Или шум чужой? Знаешь, как это бывает — в доме шумят, посудой гремят, а чей-то котенок на улице замяукает, и все слышно. Потому что не наш котенок — чужой.
— Нет, — ответила горничная, подумав, — ничего такого не было. И вот ведь злодей, как тихо проскользнул!