Чему удивляться? И я не удивлялся. Даже когда из автомобильной каюты выбрался генерал Орешко в пыжиковой, еть, шапке, а за ним — Анна Курье. В русских, бля, соболях. А за ними — ещё несколько американизированных жохов. С голливудскими улыбками.
Чему тут удивляться? Я нашел Дж. Джеффера, он нашел хакера, тот нашел генерала, генерал нашел меня… Великий круговорот человеческого идиотизма в природе. На том стоим.
После официального представления началась невнятная сутолока. Как я понял, высокая комиссия решила-таки посчитать убытки прежде, чем сесть за стол переговоров. Боюсь, всему виной был наш генерал. Он ходил за чужими клерками и скрежетал зубищами, как проголодавшийся аллигатор в мутном водостоке Нила.
К счастью, я был занят светской беседой. С дамой. И делал вид, что любуюсь её шелковистыми соболями. Не знаю, но мне больше нравилась летняя девочка в платьице из хлопка… Та девочка была живая…
— А ты, Саша, такой же, — улыбнулась Анна, да так, как полагается на подобных мероприятиях. — Что же ты так разбушевался, Александр?
— Знаешь же.
— Знаю.
— И что?
— Намудили, товарищ боец, — снова улыбнулась, словно говорила о погоде. Что может быть прекраснее февральской мороси. Для дохлых соболей.
— Знаю, — признался я. — И что?
— Нет, ничего, — пожала плечиком. — Можно ведь было и без этих эпохальных событий.
— Нет, нельзя, — буркнул. — Какие ещё вопросы?
— Как сына будешь звать-величать?
— Какого сына? — не понял.
— Саша, ты, кажется, контуженый?
— Да нет вроде, — потрогал себя. — Какого сына-то?
— О Господи! Ну, Смородино! — закатила очи к люстре.
— Моего, что ли?
— Ну да.
— Что?!
— Родила богатыря. Четыре четыреста. Вчера.
— Уррра! — заорал я и нечаянно, каюсь, нажал на спусковой крючок АКМ. Остатки хрустального града хрустнули вниз. На головы зазевавшимся клеркам. И генералу Орешко. Которому повезло больше всех, поскольку был защищен пыжиковой шапкой.
— Селихов! — затопал он ногами по хрусталю, усиливая тем самым общую сумятицу. — Прекрати это безобразие!.. Э, не трогай меня…
— Орешко, братушка, — обнял его. — У меня же Санька! Четыре четыреста. Вчера. Родила богатыря.
— А кто платить за все это будет, — вырывался генерал. — Пушкин?! Или кто? Ты?!
— Орешко, ты ничего не понял! У меня сын! Санька. Четыре четыреста. Вчера. Родила богатыря.
— Уберите от меня этого психопата! — взъярился генерал. — Или я его пристрелю.
Тут на его вопль появились Никитин и Резо, которые до этого прятались от гнева руководителя, и с рьяной услужливостью взяли меня под белы ручки. И повели на февральский ветерок, чтобы выстудить из меня торжествующую радость. Глупцы! Они не понимали, что такое: четыре четыреста. Вчера. Родила богатыря! Они этого не могли понять, их, дуралеев, можно было только пожалеть.
Протрезвел я от хмельной новости, когда мы сели за «круглый стол» переговоров и мне сообщили, что убытки компании составляют три миллиона четыреста пятьдесят две тысячи девятьсот девяносто девять долларов и тридцать девять центов. Ну и что, не понял я. А то, объяснили клерки, эту сумму надо уплатить в казну компании, и только тогда будет возвращен мой ребенок. Мне.
Не буду говорить о своих новых чувствах. Их не было. Были эпитеты по поводу скряги дядюшки Джо и фольклорная музыка, которую клерки внимательно выслушали, посчитав это, видимо, бесплатным приложением к вышеуказанной сумме. Фраза:
— Вы…..! Совсем…! Где я такие… башли…! — была ключевой, при этом рука сама тянулась к «стечкину». К сожалению, генерал и два моих боевых товарища повисли на ней, мешая моему желанию использовать пушку в качестве весомого аргумента в споре.
Как всегда, в конфликт вмешалась женщина. Анна попросила меня выйти. Вместе с ней. Зачем? Может быть, решила ссудить в долг? Или взять в качестве секьюрити для своей фирмы?
— Саша, — сказала она. — Ты меня прости, но у тебя же Феникс.
— Ну и что? — огрызнулся. — Тебе-то что? И кто вообще сказал?
— Догадайся сам.
— Орешко, кто еще?
— Ну и…
— Что?
— Саша, ты идиот? — вскричала Анна. — У тебя Феникс, едрить твою!
И тут, наконец, я все понял. Что называется, озарило, е'! Просто, как в детстве, когда мы меняли марки на кошачьи какашки и наоборот. Боже мой, наверное, меня контузило-таки в бою. Хрусталем. Или, быть может, этот алмазный булыжник не представлял никакой ценности? Для меня. Никакой. Порода — и порода. Где-то там, в смородинских недрах. Под бочкой с малосольными огурцами.
Вот так всегда. Не знаем, что имеем, не знаем, что теряем. А когда теряем, смеемся. Чтобы не плакать.
— А где гарантии? — занервничал я.
— Гарантии — я, — улыбнулась дама Нового света. — Уж за «крестника» в четыре четыреста я горло перегрызу… Всему миру.
И я ей поверил — перегрызет. Потому что сохранила в себе смородинскую Аню. А может быть, я просто доверчивый чаплан?[290] Как весь наш народец-хитрован. А?
Что же потом? Через несколько дней нервотрепки и переживаний мы отправились в аэропорт близ знаменитой деревни Шереметьево. Который надо взрывать, к такой-то матери. Чтобы эти воздушные ворота не смущали неокрепшие души моих соотечественников, мечтающих о чудных, о халявных краях за облаками. Признаюсь, последние минуты ожидания для меня были самыми трудными в жизни. Я чувствовал, как закипает моя рубиновая кровь. Еще немного… Наконец в пассажиро — тьфу! — накопителе появилась горластая и беспечная группа туристов. Среди них я заметил Полину… (Ох, Жена-Жена!) В её руках был конвертик атласного алого цвета.
Какие чувства может испытать перезревший папаша, когда ему несут… как бы его самого. Только маленького. Самые положительные чувства-с. М-да. Ноги мои подкосились, и я хотел сесть на сапоги Карацупы. Чтобы без проблем пропустили моего ребенка на Родину. Друзья удержали меня от опрометчивых шагов. Пришлось терпеть, пока проштампуют документы. И все! Полина перешагнула невидимую границу — и мир закружился, как детская карусель.
Помню, как потом меня отпустили и я почувствовал в своих руках… Легкое, как перышко, тяжелое, как судьба.
И пока все члены коллектива (Никитин, Ника, Резо, тетя Катя) братались, царапая лица морожеными розами, смеялись и плакали, я стоял, как последний чаплан, под звездным февральским небом, не зная, что делать. И кто виноват? И как обращаться с тем человеком, кто прятался за треугольничком одеяла? Что и говорить, с базукой проще.
Наконец вспомнили и про нас, виновников, собственно, торжества.
— Саша, прости меня, дуру, — виновато проговорила Полина. Познакомься с Саней. — И приоткрыла «конвертик».
И мы, два Сани-Сашки-Александра, встретились взглядами. Оторопело-недоумевающими. И смотрели друг на друга, кажется, вечность. Затем Санька-маленький хмельно зевнул и, признав Родину, сделал то, что и следовало сделать после далекого и трудного путешествия.
Я, почувствовал под ладонями теплое расплывающееся пятно и понял, что это уже факт моей жизни. Факт. Который нельзя опровергнуть. Забыть. И уничтожить. То есть жизнь продолжается и, как всегда, полна неожиданностей.
290
Неотесанный мужик (жарг.).