Четверо друзей вышли вслед за ним и сделали уже шагов десять, как вдруг Атос воскликнул:
— Эх, черт возьми, что же мы делаем, господа!
— Ты что-нибудь позабыл? — спросил Арамис.
— А знамя, черт побери! Нельзя оставлять знамя неприятелю, даже если это простая салфетка.
Атос бросился на бастион, поднялся на вышку и снял знамя, но так как ларошельцы уже приблизились на расстояние выстрела, они открыли убийственный огонь по человеку, который, словно потехи ради, подставлял себя под пули.
Однако Атос был точно заколдован: пули со свистом проносились вокруг, но ни одна не задела его.
Атос повернулся спиной к защитникам города и помахал знаменем, приветствуя защитников лагеря. С обеих сторон раздались громкие крики: с одной — вопли ярости, с другой — гул восторга.
За первым залпом последовал второй, и три пули, пробив салфетку, превратили ее в настоящее знамя.
Весь лагерь кричал:
— Спускайтесь, спускайтесь!
Атос сошел вниз, тревожно поджидавшие товарищи встретили его появление с большой радостью.
— Пойдем, Атос, пойдем! — торопил д'Артаньян. — Прибавим шагу, прибавим! Теперь, когда мы до всего додумались, кроме того, где взять денег, было бы глупо, если бы нас убили.
Но Атос продолжал идти величественной поступью, несмотря на увещания своих товарищей, и они, видя, что все уговоры бесполезны, пошли с ним в ногу.
Гримо и его корзина намного опередили их и уже находились на недосягаемом для пуль расстоянии.
Спустя минуту послышалась яростная пальба.
— Что это значит? В кого они стреляют? — недоумевал Портос. — Я не слышу свиста ответных пуль и никого не вижу.
— Они стреляют в наших мертвецов, — пояснил Атос.
— Но наши мертвецы им не ответят!
— Вот именно. Тогда они вообразят, что им устроили засаду, начнут совещаться, пошлют парламентера, а когда поймут, в чем дело, они уже в нас не попадут. Вот почему незачем нам спешить и наживать себе колотье в боку.
— А, теперь я понимаю! — восхитился Портос.
— Ну, слава богу! — заметил Атос, пожимая плечами.
Французы, видя, что четверо друзей возвращаются размеренным шагом, восторженно кричали.
Снова затрещали выстрелы, но на этот раз пули стали расплющиваться о придорожные камни вокруг наших друзей и зловеще свистеть им в уши. Ларошельпы наконец-то завладели бастионом.
— Отменно скверные стрелки! — сказал Атос. — Скольких из них мы уложили? Дюжину?
— Если не пятнадцать.
— А скольких раздавили?
— Не то восемь, не то десять.
— И взамен всего этого ни одной царапины! Нет, все-таки… Что это у вас на руке, д'Артаньян? Уж не кровь ли?
— Это пустяки, — ответил д'Артаньян.
— Шальная пуля?
— Даже и не пуля.
— А что же тогда?
Мы уже говорили, что Атос любил д'Артаньяна, как родного сына; этот мрачный, суровый человек проявлял иногда к юноше чисто отеческую заботливость.
— Царапина, — пояснил д'Артаньян. — Я прищемил пальцы в кладке стены и камнем перстня ссадил кожу.
— Вот что значит носить алмазы, милостивый государь! — презрительным тоном заметил Атос.
— Ах да, в самом деле в перстне алмаз! — вскричал Портос. — Так чего же мы, черт возьми, жалуемся, что у нас нет денег?
— Да, правда! — подхватил Арамис.
— Браво, Портос! На этот раз действительно счастливая мысль!
— Конечно, — сказал Портос, возгордившись от комплимента Атоса, — раз есть алмаз, можно продать его.
— Но это подарок королевы, — возразил д'Артаньян.
— Тем больше оснований пустить его в дело, — рассудил Атос. — То, что подарок королевы спасет Бекингэма, ее возлюбленного, будет как нельзя более справедливо, а то, что он спасет нас, ее друзей, будет как нельзя более добродетельно, и потому продадим алмаз. Что думает об этом господин аббат? Я не спрашиваю мнения Портоса, оно уже известно.
— Я полагаю, — краснея, заговорил Арамис, — что, поскольку этот перстень получен не от возлюбленной и, следовательно, не является залогом любви, д'Артаньян может продать его.
— Любезный друг, вы говорите как олицетворенное богословие. Итак, по вашему мнению…
— …следует продать алмаз, — ответил Арамис.
— Ну хорошо! — весело согласился д'Артаньян. — Продадим алмаз, и не стоит больше об этом толковать.
Стрельба продолжалась, но наши друзья были уже на расстоянии, недосягаемом для выстрелов, и ларошельцы палили только для очистки совести.
— Право, эта мысль вовремя осенила Портоса: вот мы и дошли. Итак, господа, ни слова больше обо всем этом деле. На нас смотрят, к нам идут навстречу и нам устроят торжественный прием.
Действительно, как мы уже говорили, весь лагерь пришел в волнение: более двух тысяч человек были, словно на спектакле, зрителями благополучно окончившейся смелой выходки четырех друзей; о настоящей побудительной причине ее никто, конечно, не догадывался.
Над лагерем стоял гул приветствий:
— Да здравствуют гвардейцы! Да здравствуют мушкетеры!
Г-н де Бюзиньи первый подошел, пожал руку Атосу и признал, что пари выиграно. За де Бюзиньи подошли драгун и швейцарец, а за ними кинулись и все их товарищи. Поздравлениям, рукопожатиям, объятиям и неистощимым шуткам и насмешкам над ларошельцами не было конца. Поднялся такой шум, что кардинал вообразил, будто начался мятеж, и послал капитана своей гвардии Ла Удиньера узнать, что случилось. Посланцу в самых восторженных выражениях рассказали обо всем происшествии.
— В чем же дело? — спросил кардинал, когда Ла Удиньер вернулся.
— А в том, монсеньер, что три мушкетера и один гвардеец держали пари с господином де Бюзиньи, что позавтракают на бастионе Сен-Жерве, и за этим завтраком продержались два часа против неприятеля и уложили невесть сколько ларошельцев.
— Вы узнали имена этих трех мушкетеров?
— Да, монсеньер.
— Назовите их.
— Это господа Атос, Портос и Арамис.
«Всё те же три храбреца!» — сказал про себя кардинал.
— А гвардеец?
— Господин д'Артаньян.
— Все тот же юный хитрец! Положительно необходимо, чтобы эта четверка друзей перешла ко мне на службу.
Вечером кардинал, беседуя с г-ном де Тревилем, коснулся утреннего подвига, который служил предметом разговоров всего лагеря. Г-н де Тревиль, слышавший рассказ об этом похождении из уст самих участников, пересказал его со всеми подробностями его высокопреосвященству, не забыв и эпизода с салфеткой.
— Отлично, господин де Тревиль! — сказал кардинал. — Пришлите мне, пожалуйста, эту салфетку, я велю вышить на ней три золотые лилии и вручу ее в качестве штандарта вашим мушкетерам.
— Монсеньер, это будет несправедливо по отношению к гвардейцам, — возразил г-н де Тревиль, — ведь д'Артаньян не под моим началом, а у Дезэссара.
— Ну так возьмите его к себе, — предложил кардинал. — Раз эти четыре храбреца так любят друг друга, им по справедливости надо служить вместе.
В тот же вечер г-н де Тревиль объявил эту приятную новость трем мушкетерам и д'Артаньяну и тут же пригласил всех четверых на следующий день к себе на завтрак.
Д'Артаньян был вне себя от радости. Как известно, мечтой всей его жизни было сделаться мушкетером.
Трое его друзей тоже очень обрадовались.
— Честное слово, у тебя была блестящая мысль, — сказал д'Артаньян Атосу, — и ты оказался прав: мы снискали там славу и начали очень важный для нас разговор…
— …который мы сможем теперь продолжить, не возбуждая ни в ком подозрения: ведь отныне, с божьей помощью, мы будем слыть кардиналистами.
В тот же вечер д'Артаньян отправился к г-ну Дезэссару выразить ему свое почтение и объявить об оказанной кардиналом милости.
Когда Дезэссар, очень любивший д'Артаньяна, узнал об этом, он предложил юноше свои услуги: перевод в другой полк был сопряжен с большими расходами на обмундирование и снаряжение.
Д'Артаньян отказался от его помощи, но, воспользовавшись удобным случаем, попросил Дезэссара, чтобы тот велел оценить алмаз, и отдал ему перстень, прося обратить его в деньги.