Второй помощник балансового инспектора Николай Уткин, полковник царской армии, объявился в Литве в 1920 году и быстро акклиматизировался. Улизнув от большевиков, он нашел теплое и спокойное местечко в Каунасе.
Родом из дворян, Уткин был женат на дочери богатого купца, которая должна была получить в наследство большие дома в Петербурге. Очутившись в убогой канцелярии балансовой инспекции, полковник метал громы и молнии в адрес тех, кто в один прекрасный день превратил его в нищего.
Плешивый, среднего роста человек, он широким шагом, прихрамывая, двигался вокруг стола, буравил глазами шахматную доску, долго раздумывал, переставлял фигуры, заходил с другой стороны стола – и так без конца, создавая все новые фронты, строя планы переделки России на старый лад. Уткин с ожесточением толкал королей, коней, ладьи и обычно заканчивал партию в пользу белых. Если же полковник замечал явное преимущество красных, он поворачивал шахматную доску и с наслаждением чехвостил врага с тыла. Дни и ночи второй помощник проводил на гражданской войне, ковыляя вокруг стола:
– Вот те тур, Порт-Артур… – приговаривал Уткин, безжалостно плюнув на сбитого большевика, и долго дрыгал от удовольствия ногой.
– Мы еще посмотрим… посмотрим… – скрипя зубами и выдирая из носа волоски, брюзжал бывший полковник, когда большевистская пешка снимала белого кавалериста.
Если в мнимой войне с большевиками шахматная доска служила Уткину полем для теоретических занятий, то уж охота, которую он страстно любил, заменяла ему настоящую войну. Бывало, он на целые недели пропадал из инспекции. Пока его коллега Пискорскис преспокойно рылся в своем портфеле, Уткин блуждал по кайшядорским лесам, науськивал собак и с упоением истреблял пугливых лесных жителей – зайцев.
– Ах ты, большевик! – кричал он, гоняясь за подстреленным косым. – Я же тебе говорил: пришел твой последний час. Со мной шутки плохи.
После ранения на войне и сложной операции одна нога Уткина стала заметно короче. Бывший вояка рыскал по кустам и холмам, преследуя классового врага, падал, цепляясь за корни, вскакивал и снова мчался вперед. Это и в самом деле походило на перебежки солдат на фронте. А когда загнанный заяц валился замертво, Уткин растягивался рядом, загонял патроны в стволы, делал два выстрела, вставал и, поставив короткую ногу зайцу на голову, говорил:
– К стенке, милок… Я тебе покажу, как Россию-матушку кровью заливать! К стеночке!..
– Ну, полковник, – спрашивал его Спиритавичюс после победного возвращения с охоты, – много большевиков добыл?
– Троих, сатанинское семя, – багровел от радости Уткин, – троих… Теперь уж немного осталось… Еще полгодика, и им будет крышка!
Доставив домой трофеи, он бросал их жене под ноги приказывая:
– С одного спусти шкуру за национализированный дом на Невском, со второго – за вклад в государственном банке, а третьего зайчика отнеси господину директору.
А когда жена, зажарив зайца, подавала его в свекольном и морковном соусе на стол, Уткин поудобнее устраивался в кресле, заправлял за воротник белую салфетку и, затачивая нож о вилку, приговаривал:
– Съем распроклятого! Косточки повыдергаю! Жилы вытяну из еретика!
Украшением чиновничьего содружества был третий помощник балансового инспектора Юргис Пищикас. Если о прошлом его старших коллег было кое-что известно, то тридцать пять лет, прожитых Пищикасом со дня его рождения, оставались сказкой из «Тысячи и одной ночи». Чиновников балансовой инспекции можно было упрекнуть во многом, однако одним они славились: были джентльменами в английском смысле этого слова: в личную жизнь друг друга не вмешивались, не обременяли себя грехами чужой совести и поэтому прекрасно уживались. О жизни Пищикаса знали немного. Ходили, например, слухи, что он был в Вильнюсе три раза женат и тем не менее в Каунасе слыл завзятым сердцеедом; говорили даже, что якобы из-за него сошла с ума какая-то красавица.
Благородство Пищикаса простиралось очень далеко. Он сам без ложной скромности говорил, что в 1919 году неплохо заработал, шпионя в пользу польских легионеров и одновременно служа в литовской охранке; эта работа ему осточертела, и по милости некоей госпожи он получил более спокойное местечко – в балансовой инспекции.
– Твое прошлое меня не волнует! – говорил Спиритавичюс, наслушавшийся всяких сплетен. – С меня достаточно, что ты крещен, умеешь и хочешь работать! Что мне за дело, можно тебе доверять или нельзя? Сегодня, сударь, лучше никому не верить! Я сам себе не верю! Ложась спать, мы все кладем руки под голову, а, проснувшись, находим их, знаешь, где? Вон где! Ясно? То-то, сударь! Я начальник тут, а не ты, сударь! Садись и работай! Меня пока еще никто на мякине не провел.
Пищикас приступил к исполнению своих новых обязанностей. Ему вручили стопку протокольных бланков и список учреждений, в которых он должен был провести ревизию: блюдут ли они законы, рассчитываются ли своевременно и полностью с казной.
Новый помощник нагрянул в оптовый мануфактурный магазин, который значился в списке первым, огляделся, обвел глазами полки, забитые рулонами, и сказал:
– Добрый день… Кто тут хозяин? Вы? Прекрасно. Не предложите ли вы мне присесть? Извините покорнейше, если я доставлю вам кое-какие неприятности… Не будете ли вы столь любезны предъявить банковские квитанции…
Мануфактурщик опешил, что-то забормотал, стал скрести затылок. Он был застигнут врасплох. Пищикас был человек новый, а потому неясный – со всеми другими отношения у хозяина были давно налажены.
– Понуждаемый служебным долгом… я обязан, как это ни неприятно, составить небольшой протокол… придется платить штраф… Буква закона неумолима… – рубил фразы Пищикас, доставая из папки чистый бланк.
Хитрый мануфактурщик знал свое дело. Он без промедления завернул в бумагу полосатый шерстяной отрез и попросил назвать адрес, по которому его можно доставить. Пищикас смягчился и нахлобучил на голову котелок:
– Я не стану торопиться с протоколом. Тут, оказывается, выявились новые обстоятельства. Придется досконально разобраться в законе и хорошенько порыться в инструкциях… Не огорчайтесь. Уверяю вас, дело еще может принять другой оборот. Может, может, все может быть, – частил он, крепко прижимая локтем мягкий сверток, который всунул ему под мышку благодарный хозяин. – Желаю здравствовать. Всего наилучшего… До свиданья…
Однажды он заглянул во французскую фирму вин и ликеров, расположенную рядом, на улице Майрониса, мимо которой он ходил несколько раз на дню. Управляющий фирмой знал всех чиновников балансовой инспекции, как облупленных, и отказался отвечать на вопросы Пищикаса. Ничуть не смутившись, видавший и не такие виды, третий помощник балансового инспектора преспокойно вынул бланк протокола и дотошно заполнил все графы, а когда хозяин отказался поставить свою подпись, Пищикас тут же нашел пару свидетелей и, торжествуя, вернулся в инспекцию.
Спиритавичюс, учуяв, что пахнет жареным, встретил его с распростертыми объятиями:
– Ну, новичок! Что принес?
– Прошу, господин директор… – Пищикас выложил на стол протокол и отступил на шаг.
– Вот видишь… вот видишь… – говорил Спиритавичюс, роясь в ящиках стола. – Я не ошибся в тебе. Молодчина… Рыбак рыбака видит издалека, как говорится… То-то и оно!.. Поддел на крючок крупную рыбку, мошенника, обманывающего государство? Ого! И еще какого!
Спиритавичюс склонился над протоколом, откинулся, снова впился в бумагу, вскинул очки, посерьезнел и вперил в Пищикаса злой взгляд:
– Знаешь, братец… Не балуй! Без моего ведома ничего не выйдет! Заруби себе на носу и на хвосте. Кто тут хозяин? Я. Пойдешь туда, куда пошлю. Ясно? Будешь работать столько, сколько потребую, но не больше. С французами я сам справлюсь, – при этом Спиритавичюс смял протокол, снова развернул его, разорвал на четыре части и швырнул на угли в печку. Захлопнув железную дверцу, он сказал нежным, мягким голосом: