«О да, как можно скорее. — Внушительная грудь фрау Шметтерлинг в волнении опускается и поднимается. — Я должна оставаться с девушками. Эльвира…»
«Мы позаботимся о ней, — говорит Диана. — Я вам это обещаю». Голос ее звучит мягко и успокаивающе, из него совсем исчезли так свойственные ей саркастические интонации. Диана обнимает фрау Шметтерлинг за плечи. Хозяйка вздыхает. «Благодарю вас, леди Кромах…»
В гостиной снова играет оркестр. Несомненно, капитан Коловрат решил, что музыка поднимет настроение. Но она звучит назойливо, когда мы, сидя за столом на кухне, молча пьем пряный грог, от которого у нас немного кружится голова. Кажется, приятнее слышать нескончаемый грохот канонады и завывание снарядов, чем эту музыку. Наконец фрау Шметтерлинг поднимается и заявляет, что ей надо поговорить с Ульриком по поводу обеда. Она звонит повару. Тот появляется с улыбкой на лице. Его кожаный фартук испачкан в крови. Он кланяется нам. Я завидую его беззаботности, так же как завидую его сильным рукам, крепким мышцам, на которых выступают вены. Когда мы все трое выходим из кухни и поднимаемся к себе наверх, Диана замечает, что у меня исключительно хорошее настроение. Мы доходим до двери в мою комнату. Сидя в кресле, Алиса читает иллюстрированный журнал. Она по очереди целует нас. У Алисы немного возбужденный вид, который всех нас, даже Клару, забавляет. «Болезнь улетучилась так же быстро, как наступила…» — говорит моя дорогая Роза.
«Вероятно, это заложено в самой природе такого рода болезней, особенно у молодых», — отвечает леди Диана, нежно гладя Алису по голове. Алиса касается губами ее запястья. Мы решаем идти вместе обедать так, чтобы Алиса смогла встретиться с новым капитаном. «Замечательно», — восклицает она. За столом молча едят граф Белозерский и Раканаспиа, вероятно, из уважения к памяти ван Гееста. Каролина Вакареску цепляется за руку графа Стефаника и в то же время озаряет лучезарной улыбкой и капитана Коловрата, и капитана Менкена, которые обедают вместе с нами. Труди помогает подавать на стол молодой военный с красноватой физиономией, дежурный по кухне. Он весь в поту, и от него несет почти так же, как и от поданного на обед мяса. У Эгона Вилке, сидящего рядом с фрау Шметтерлинг, несколько смущенный вид. Он явно чувствует себя неловко, сидя за одним столом с таким количеством представителей власти. Коловрат пытается шутить, бросая Менкену, сидящему напротив него: «Ну, вот, представители двух самых древних профессий сидят за одним столом и делят трапезу. А кем бы вы предпочли быть, фрау Шметтерлинг, проституткой или солдатом?»
«По правде говоря, месье, — говорит она по-французски, — я не то и не другое. Но думаю, что предпочла бы быть проституткой. Я полагаю, что это более приятно».
Коловрат делает вид, что его забавляет такой ответ. Он пытается встретиться взглядом с Менкеном, приходя во все большее замешательство, наталкиваясь на ничего не отражающие темные стекла очков. «Вот как? И почему же, мадам?»
«Я думаю, что существует значительное различие, — продолжает она, — если говорить без обиняков, между теми, кто зарабатывает на жизнь, убивая других, и теми, кто зарабатывает на жизнь, продавая свое тело».
Никогда прежде мы не слышали, чтобы фрау Шметтерлинг произносила в обществе подобные слова. Однако Коловрат, без сомнения, считает, что хозяйка борделя способна допускать вольности в своей речи.
«Прежде всего мы не по своей воле, — говорит он, — убиваем других. Мы защищаем жителей Майренбурга. А потом то, что продается здесь, не является, разумеется, честным блудом. Я не вижу в этом, — он размахивает вилкой, — я не вижу в этом ничего, кроме смерти. Кроме разврата. Кроме уничтожения любого настоящего чувства. Что это имеет общего с любовью? Все эти женщины больны. Они убивают моих подчиненных, не правда ли? И для начала они доводят их до сумасшествия, ведь так? Мадам, я бы предпочел штык в живот. Это более достойная смерть, чем та, которую можно найти в доме свиданий!»
Фрау Шметтерлинг возражает: «Если что и умирает здесь, так только некоторые сентиментальные иллюзии. И даже это…»
«Там, наверху, еще лежит труп, который надо вывезти! — Он громко хохочет и дожевывает последнее изобретение нашего мясника. — Вот о какой смерти я хотел сказать. И еще раз скажу вам: по мне, так лучше удар штыком в живот».
На губах фрау Шметтерлинг появляется сладкая улыбка. Я никогда не видел ее такой воинственной и такой непримиримой. Но Вилке, очевидно, знакомо ее подобное состояние. Это веселит его. Он украдкой посмеивается. «Месье, — говорит она, — возможностей для этого множество. Не обязательно болеть, и не всегда нужно вспарывать живот кому-нибудь или позволять вспарывать себе. Солдат рискует жизнью. Мы — тоже. Но наша цель — не убивать кого-то или подчинять своей воле. Я считаю, что наша профессия наиболее почтенная, ее легче оправдать с точки зрения морали. Я нисколько не покушаюсь на вашу жизнь, месье. Если бы я была проституткой, то моим единственным стремлением было бы удовлетворить ваши желания взамен на одну или две монеты». Она смотрит прямо в маленькие глазки Коловрата, который снова вскидывает взгляд на Менкена и хмурится. Алиса фыркает, прикрыв рот рукой. Леди Кромах улыбается и пытается заставить ее замолчать. Сегодня они выглядят как две сестры, младшая и старшая, внезапно меня охватывает сожаление, что этот период нашей совместной жизни заканчивается. Дианы мне будет недоставать, так же как и моей дорогой Розы. Когда обед подходит к концу, журналист газеты «Уикли газет» Альберт Йиричек берет короткое интервью у капитана Коловрата. Тот высказывается расплывчато-пространными округлыми формулировками. Он признает, что Хольцхаммер занял моравский квартал, но отрицает, что он прежде совершал неоднократные налеты. «Наши войска пригвоздили его к месту, и вполне вероятно, что он обратится в бегство, начиная с завтрашнего дня». Когда Коловрат заговаривает, Йиричек открывает блокнот и принимается быстро записывать. Капитана Менкена это забавляет. «Разве вы не знаете, господин Йиричек, что помещение редакции вашей газеты разрушено сегодня утром? Я очень сомневаюсь, что ваше издание появится в ближайшие дни». Ясно, что он нисколько не ценит эту газетку, которая ориентируется на умеренных левых. Йиричек не в курсе событий. Он закрывает, свой блокнот, подняв руку в прощальном жесте, молча уходит. Его уход сопровождается взрывом смеха. Я успокоился и не тороплюсь покинуть эту компанию. Я знаю, что никогда больше не смогу ощутить подобное выражение приятельских отношений. Завтра мы с Алисой будем уже далеко от театра военных действий. На следующий день нам предстоит пересечь саксонскую границу. Там мы легко сможем сесть на поезд, который увезет нас в Париж. И менее чем через три дня в нашем распоряжении будет новый гардероб, комфортабельный отель и (самая лучшая перспектива!) самая изысканная в мире еда. А Алиса говорит, что вот-вот упадет в обморок. Она с Дианой решает подняться в комнату. Я достаточно великодушен, чтобы позволить им провести оставшееся время вместе. Я уговариваю себя, что проявлять ревность было бы с моей стороны мелочно и недостойно. Я остаюсь за столом с Кларой. Мы пьем бренди. Капитан Коловрат смотрит вслед Алисе, он явно хочет ее. Я испытываю внезапную ненависть к нему. Он провожает ее взглядом и обращается к нам: «Вчера у нас был тяжелый день. Обстреляна тюрьма во Влодинии. В суматохе половина заключенных сбежала. Мы пытались окружить их. Вели их словно стадо диких коров. Но в этой толпе оказалось и несколько честных граждан. Мое назначение сюда — большое облегчение. Не понимаю, почему они хотели убежать! Ведь этим негодяям там было намного лучше!» Он так доволен своей шуткой, что повторяет ее еще раз.
По-прежнему воинственно настроенная фрау Шметтерлинг наклоняется к нему: «А вам когда-нибудь приходилось сидеть в тюрьме, капитан Коловрат?»
«Разумеется, нет, мадам».
«Есть ли здесь кто-нибудь, кто сидел в тюрьме?» Один Вилке опускает глаза. Все остальные отрицательно качают головами.