Всю ночь трибунал готов был допустить к себе тех осужденных, кои испросят аудиенцию, и когда две женщины, осужденные, как отпущенные, испросили ее, трибунал, по обычному своему милосердию, допустил их к себе, причем принимал их заявления сеньор дон Антонио Самбрана, занятый этим большую часть ночи и утра.
Настал столь желанный для народа день 30 июня, и в три часа ночи осужденным начали раздавать одежду, с таким расчетом, чтобы до пяти часов утра закончить распределение завтраков. Тем временем алькальдам трибунала дону Педро Сантосу и дону Хосе дель Ольмо вручили каждому два двойных пакета с именами осужденных. Первый заключал указание о порядке, в коем надо было вывести осужденных из их затворов и построить их для шествия, второй — список, по коему надо было вызывать их на помост, когда они должны будут выслушать приговор. Приказ, по коему шествие должно было начаться в шесть часов утра, был оглашен, и с того часа начали прибывать бесчисленные толпы как живущих при дворе, так и приезжих, привлеченных сюда сим известием; однако сей приказ не мог быть выполнен столь точно, как того хотели, ибо аудиенции продолжались так долго, что замедлили предустановленную быстроту.
Промедление сие дало возможность народу разместиться на помостах и запастись едой на столь длинный день, и в семь часов утра начали выходить солдаты веры, а за ними вынесли крест приходской церкви св. Мартина, одетый в черный покров, и вышли двенадцать священнослужителей в стихарях и вслед за ними сто двадцать осужденных, каждый — между двух служителей.
Тридцать четыре первых следовали в изображении, и мертвые и бежавшие, из коих тридцать два были отпущены и как таковые шли с коронами на голове, отмеченными пламенем… Другие две статуи шли в санбенито, и у всех на груди начертаны были большими буквами имена тех, кого они представляли. Алькальдам трибунала надлежало идти во главе осужденных, порученных их присмотру, но, работая в тайных застенках, они не могли занять свои места вовремя.
Из осужденных, представших во плоти, следовали одиннадцать покаявшихся и отрекшихся; одни — осужденные за двоеженство, другие — за суеверия, третьи — за лицемерие и ложь: все с потушенными желтыми свечами в руках. Лжецы и двоеженцы — с колпаками на голове, некоторые с веревками на шее и столькими узлами, сколько сотен плетей они должны были получить по приговору, дабы лучше можно было дать отчет о каждом осужденном в отдельности.
За ними следовало пятьдесят четыре еретика, примиренные, все в санбенито с полукрестами св. Андрея, а другие с целыми крестами и со свечами, как предшествующие.
Немедленно следовали двадцать один отпущенный, все с коронами на голове, в коротких плащах с пламенем, а упорствующие — с драконами среди пламени, и двенадцать из них с кляпами во рту и связанными руками. Все они шли в сопровождении монахов, увещевавших их, ободряя одних и приводя к вере других. Шествие осужденных замыкал толедский старший альгвасиль дон Себастьян де Лара…
Костер был шестидесяти футов в окружности и высотой — семи, и поднимались к нему по лестнице шириной в семь футов, сооруженной с таким расчетом, чтобы на соответственном расстоянии друг от друга можно было водрузить столбы и в то же время беспрепятственно отправлять правосудие, оставив соответственное место, дабы служители и священнослужители могли без затруднения пребывать при всех осужденных.
Костер увенчивали солдаты веры, коих часть стояла на лестнице, на страже, дабы не поднималось больше определенного необходимого числа лиц; но скопление народа столь увеличилось, что порядок не мог быть соблюден во всем и, таким образом, выполнено было если не то, что надлежало, то хотя бы то, что возможно было выполнить…
Засим приступлено было к казням: сначала удушены были гарротой возвращенные, засим преданы огню упорствующие, кои были сожжены заживо, с немалыми признаками нетерпения, досады и отчаяния. И, бросив все трупы в огонь, палачи поддерживали его дровами, пока окончательно не обратили трупы в пепел, что совершилось часам к девяти утра».[292]
ЗАКАТ СУПРЕМЫ
В XVIII в. деятельность испанской инквизиции была направлена в основном на борьбу с «новшествами», в первую очередь со сторонниками французского просвещения, английской материалистической философии, французской революции. Инквизиция запрещала и конфисковывала произведения энциклопедистов и им подобных «подрывателей основ». Как отмечал испанский сторонник просвещенного абсолютизма Ховельянос, «св. трибунал невозмутимо запрещает все новое, все, что выступает против прошлого, все, что говорит об эмансипации и свободе».[293] Однако деятелей просвещенного абсолютизма, правивших Испанией при Карле III (1759–1788), хватило лишь на запрещение иезуитского ордена, а не на ликвидацию инквизиции. Они стремились «реформировать», «модернизировать» «священный» трибунал, лишить его карательных функций, но не сдать на свалку истории. Сам же Карл III говорил: «Испанцы желают инквизицию, а она меня не беспокоит». Инквизиция продолжала действовать, хотя уже и не столь часто, как в прежние годы, бросала еретиков в костер. Но «священный» трибунал все еще представлял из себя грозную силу.
Французская революция 1789 г. была встречена в штыки инквизицией. В декабре этого года Супрема особым декретом запретила ввоз в Испанию революционной литературы и осудила французских революционеров за то, что они «под привлекательной маской защитников свободы в действительности выступают против нее, разрушая политический и социальный строй и, следовательно, иерархию христианской религии… и претендуя построить на развалинах религии и монархии эту химерическую свободу, которую они ошибочно считают предоставленной природой всем людям и которая, как они нагло утверждают, сделала всех людей равными и независимыми друг от друга» (Ibid., p. 265).
В 1795 г. инквизиция осудила «Доклад об аграрном законе» Ховельяноса на том основании, что автор, требуя отмены майоратов, проповедует «идеи равенства в области собственности благ и земли».