Второе твое предложение — ввести у нас законы римлян. Ежели это тебе удастся, ты разом с нами покончишь! Ты опутаешь всю империю кознями сутяг и злодеев, судей, сверхсудей и противосудей; и жители ее изнемогут, обернувшись адвокатами, их помощниками, писцами, докладчиками в суде, прокурорами, секретарями, челобитчиками, приказными, чиновниками и альгуасилами. Что же касается военного дела, коим сейчас заняты достойнейшие из людей, оно попадет в руки людей никудышных, отбросов, порожденных бездельем. Тяжб возникнет великое множество не потому, что прибавится разума, а потому, что прибавится законов. Наши установления несут нам по нашему желанию мир, а прочим народам — войну, также по желанию нашему. Законы сами по себе хороши и разумны; с появлением же законников они тотчас станут глупыми и бессмысленными. Такова истина, и сами законники признают это всякий раз, когда толкуют закон вкривь и вкось, подтверждая тем самым, что закон как таковой вовсе не имеет смысла. Нет такого судьи, который бы не хвалился, что единственно правильно понял смысл закона; а поелику закон приобрел смысл благодаря судье, ясно, что дотоле смысла в нем не было. Я вероотступник, а был христианином, и утверждаю по собственному опыту, что нет такого законоуложения, гражданского или уголовного, которое бы не знало ровно столько толкований, сколько есть ученых и судей, знатоков и толкователей; и по мере того, как ему приписывают различные смыслы, оно теряет ничтожный смысл, который был ему присущ, и обращается в пустое собрание слов. Посему тот, кто тяжбу проиграл, потерял и то, что требовал с него истец, и то, чего тот и не требовал, а требовал для себя защитник; тот же, кто ее выиграл, потерял все, что потратил, дабы выиграть. Стало быть, все остаются в проигрыше, куда ни кинь. Коли человеку недостает ума, чтобы отнять у другого имущество, у него с лихвой достанет законов, кои, будучи надлежащим образом истолкованы, положат основу тяжбе, а уж тут пострадает в равной мере и тот, кто ищет правосудия, и тот, кто его бежит. Все вы теперь видите, на какой путь вступили бы мы, согласившись с этим мавром.
В третьих же, вздумалось ему, чтобы мы сменили ятаганы на шпаги. Но поскольку первые не представляют особых неудобств, я не вижу особой пользы в такой замене.
Полумесяц — священный знак народа нашего, он же в виде ятагана служит нам оружием. Перенимать платье и обычаи врага — это повадка рабов и побежденных или по меньшей мере путь к тому и другому. Ежели мы хотим остаться тем, что мы есть, нам следует держаться изречения, гласящего: то, что делалось всегда, надлежит делать и впредь; того, что никогда не делалось, и впредь делать не должно. Памятуя о словах сих, мы остережемся новшеств. Христианин колет, а турок режет; христианин мавра прогнал, турок же посадит его на кол.
О последнем его предложении — ознакомить нас с виноградной лозой и вином — скажу, что советую ему жаждать Корана так же страстно, как он жаждет вина. Кое-что уже исстари дозволено нам Кораном. Однако надобно знать меру, ибо стоит нам разрешить повсеместно торговать вином и распивать его в харчевнях, мы вскорости начнем пить колодезную воду асумбрами и платить за нее втридорога, как за вино. Судя по предложениям сего мавра, думается мне, что проклятый пес желает более зла тем, кто дал ему приют, нежели тем, кто его изгнал.
Все выслушали его в глубоком молчании. Видно было, что мавра обуял страх, ибо по лбу его градом катился пот. Наконец Али, первый визирь, стоявший ближе всех к занавешенному трону султана, кинул вопрошающий взгляд в сторону своего повелителя и молвил:
— Что скажете вы, рабы христиане, о том, что слышали?
Они же, видя, сколь слеп народ сей, приверженней к дикости, погрязший в невежестве под игом тиранства, почитающий за зло просвещение и закон, решили промеж себя, что ответ следует держать испанскому кабальеро, вот уже тридцать лет томившемуся в плену, и он повел такую речь:
— Мы, испанцы, не станем давать вам советов, кои пойдут вам впрок, ибо мы тем самым станем изменниками нашему монарху и вере нашей. Не станем и обманывать вас, ибо нам, христианам, не нужен обман для того чтобы защитить себя. Посему мы готовы безвинно принять смерть, но сохраним молчание.
Великий султан, коего настиг Час, откинул завесы своего трона (чего дотоле никогда не делал) и сказал гневно:
— Христиане сии свободны; выкупом им послужила великодушная доброта их; оденьте их и хорошо снарядите в дальний морской путь, а для этого отдайте им все достояние мавров. А этого пса я повелеваю сжечь живьем за то, что он осмелился предлагать нам новшества; и еще повелеваю огласить, что подобная кара неминуемо постигнет всякого, кто пойдет по его пути. Предпочтительно мне быть варваром-победителем, нежели мудрецом-побежденным. Искусство побеждать — вот наша наука, ибо на глупости народа покоится спокойствие владыки. Повелеваю всем, собравшимся здесь, позабыть о том, что вы слышали от этого мавра. Да повинуются мне впредь прочие державы, подобно тому, как ныне повинуются ваши чувства, и да пребудет в памяти вашей страх перед моим гневом.
Так воздал Час каждому, что ему положено: нечестивым варварам — вечное прозябание в дикости, христианам — свободу и почести, а мавру — заслуженную кару.