Ответила. И даже на четыре. Но, увы, за все остальные предметы ей выкатили троечки, круглые, как медные монетки для автомата с газировкой. То есть не срезалась, не завалила, даже сочинение сама написала. По сути дела, отличный результат для бывшей спортсменки с несмытой аморалкой, но сумма баллов оказалась непроходной. Увы.
Слез, впрочем, не было. Нежные соприкосновения различных частей тела имели место. Горячим шепотом разрешались длинные периоды сопения в два носа. Бывают в жизни неудачи, но если все живы, здоровы и из-за пары лишних поцелуев способны пропустить обед, все в норме. О трагедии речь не идет. В конце концов, не зря же выдуманы девятимесячные очные подготовительные курсы. Заплатим деньги в кассу, и нас всему научат.
Так ведь?
— Лешка, а хочешь нос тебе откушу?
Здорово, да?
Плохо лишь то, что учить стали не только Леру, но и Лешу, и не университетские преподаватели, а его собственная крепко спаянная семья. Скоро, очень скоро.
На самом деле совершенно непонятно, почему он, жировавший в однокомнатной квартире на углу Усова и Косырева, в хрущевке двоюродной сестры Марины, считал себя выпавшим из поля зрения. Вне сферы обоняния и зоны осязания потомства полковника невидимого фронта, Александра Васильевича Воронихина.
Первым следствием подобной утраты ощущения реальности стала попытка выколоть глаз. Острым железным предметом вспороть лупало вертлявой, но родной тете Наде. К несчастью неудачная.
В один из теплых дней начала октября Лешка Ермаков прямо с середины первой пары отправился домой за забытым докладом о препарировании земноводных. Валерку, в это время уже секретаря-машинистку, кто-то из кафедральных, будто специально, услал в редакцию за гранками. Кроме самого растяпы просто некому было притаранить забытую папочку ко второй ленте. С мыслями об особенностях репродуктивных циклов мелких насекомых в голове, Леша легко преодолевает пару лестничных пролетов. Выхватывает ключ и сходу пытается его вонзить в замочную скважину, которую второй муж сестры Маринки, офицер-связист Кобзев наверняка не без умысла расположил на уровне тещиной переносицы. Размахивается энергично, но вместо узкой щелки лишь чудом не попадает в теткин, от неожиданности ставший идеально круглым глаз.
Экая невиданная синхронность действий, тетушка как раз решили выйти, а он, надо же, именно в эту самую минуту хотел войти. Ага.
— Как ты меня напугал, Лешенька, — охает бледнолицая жаба, и тут же ее гнусная рожа трескается. Улыбка три на четыре:
— А я, видишь ли, за Маринкиным дипломом заскочила, у них там школа для гарнизонных детей в Лейпциге, ну, она поработать решила, Марина, немного, а диплом нужен срочно, потому что как раз человек из училища едет в Германию, сегодня вечером, то есть днем даже…
Иными словами, попутал, застукал на месте преступления, поймал за руку. Тут бы с естественной для случая непосредственностью и выпалить:
— Да ты никак пасти меня решила, стукачка старая…
Конечно! Но гестаповская суть причинно-следственных связей парализуют Лешкину волю. Так что тетка, с рылом багровым от причудливого фотосинтеза перецветшей улыбки, ныряет ему под руку. Без особых помех, хотя и бочком пролезает на площадку. Походя, она по-родственному ерошит потный чуб племянника. Впрочем, вольный воздух подъезда освобождает ее улыбку от деланности и ненатуральности.
— Леша, слушай, а что там за юбки сохнут на балконе? Надеюсь, не твои?
— Юбки?
— Да, там и бельецо, по-моему, имеется.
— А на балконе… это землячка из общаги приходила, там знаете, как плохо с водой.
— Ну-ну. Маме-то звонишь? — доносится уже из лестничного проема. — Привет передавай.
Не позвонил, и так понятно было, что привет будет доставлен лично, немедленно и без посредника.
— Слушай, Валерка, мы сегодня переезжаем.
— Как, прямо сегодня?
— Прямо сейчас.
— И куда же?
— К тебе на кафедру.
То есть, все хорошо, память у парня отменная. Запомнил Валеркин рассказ о том, что в стенных шкафах под полками с программами, отчетами, горой разнообразных бланков, кипами чистой, стандартными листами нарезанной оберточной бумаги отдыхают рюкзаки. Многоведерные абалаковы. Непромокаемое полотно, наполненное спальными мешками, бухтами нейлоновых веревок и отриконенными ботинками. Впрочем, расстелить на сдвинутых столах двуспальный мешок не трудно. А затем и влезть в него можно. Легко. Вовсе не применяя, без помощи альпинистского снаряжения.
В чем убеждались целых три ночи. Оставалось перекантоваться день. Один-единственный. Светлую часть суток. В пятницу вечером должен был вернуться из долгого двухнедельного путешествия к отрогам живописных алтайских гор приятель Ермакова, бывший одногруппник, а ныне студент художественного училища Сережа Востряков. Мама этого рисовальщика, профессор Вострякова, как раз летом решила сменить климат. Наш хвойный сибирский на морской украинский степей. Забрала старшего сына — талантливого биолога, младшую дочь — упрямую школьницу и уехала в Запорожье. Укатила, оставив богемному среднему половину старинного купеческого особняка. Столетней крепости сооружение. На каменном метровом подклетье. Два этажа, пять комнат. Так что не где-нибудь, а за резными ставнями, под крышей с петушком надеялся укрыться от жизненных невзгод Лешка Ермаков. С любимой.
Мечтал, мечтал да и уснул. Конечно, ничего удивительного, всю ночь ворочались под портретами бородатых первооткрывателей, а утром рано вскакивали, чтобы не попасться на глаза живым. В общем, голова сама собой опустилась на карандашный разворот журнала "Химия и жизнь", и глаза закрылись, не успев пересчитать красных баранов "Большой советской энциклопедии". Много хороших книг на полках общего доступа.
Тихо в библиотеке, все ходят на цыпочках и разговаривают шепотом, от боли же не кричат, а просто перестают дышать. Да, дорогая мама, Галина Александровна подошла сзади. Клешней цепкой и шершавой схватила сына за длинные волосы и резким кистевым движением повернула к себе глаз родного. Око, непроизвольно открывшееся в полном соответствии с законом сжатия и растяжения Гука.
— Та же самая? — спросили губы-ниточки, после того как белесые бельмы насладились. Упились зрелищем полного бессилия ослушника.
— Та, — прошипело горло, и ведьме стало ясно, расчет верен. Здесь, в прекрасном храме знаний, где несколько десятков глаз могут мгновенно вскинуться от вороха бессмысленных бумаг, сейчас с ним можно делать все. Он будет нем, не пошевелиться, даже не пикнет.
— Ну, так вот, — удовлетворенно зашевелись бескровные, покуда рука, вцепившись в волосы, работала. Очень энергично помогала голове понимать язык глухонемых, — если самое позднее завтра вечером ты не приползешь на коленях домой, весь Томск, весь университет будет знать и говорить о твоей мерзкой потаскухе. Она всю жизнь будет отмываться и не отмоется. Запомнил?
— Омнил.
— Так и передай. А теперь, — милостиво разрешила, родившая Лешу женщина, — можешь продолжить занятия, — и с наслаждением напоследок расписалась красивым носом потомка. Крестик поставила на сортирной мазне художника Басырова.
И все равно он собирался выстоять. Нет, он не будет, не станет, как отец в своем чистеньком закуточке с каталогами и кляссерами, тихонько радоваться, умиляться только тому, что все уголки в порядке и зубчики на месте. Он вырвется, он справится, он только… он только должен это сделать без свидетелей и жертв. Да, сам, один. Конечно, ведь тому, кто свободен, раба и пленника не понять. Да и не надо. Зачем? Просто скоро, очень скоро они действительно станут равными, и тогда… тогда…
— Знаешь, — в тот вечер Леша сказал своей единственной, когда в мастерской-мансарде Вострякова среди холстов и гипсовых слепцов они сидели. Молчали, румяные от скудости еды и тяжести напитков, — тебе, наверное, придется уехать на какое-то время. Месяца на два, может быть, до января, февраля.
— Ты ее боишься?
— Я ее ненавижу! Я устал партизанить, я просто пойду и возьму свое.