То, что Виньяк наблюдал на следующее утро, подтверждало правоту слов Баллерини. Герцогиню доставили в церковь Пти-Сент-Антуан, где она пожелала послушать мессу. Ее пронесли всего в нескольких шагах. Лицо герцогини было бледным, хотя вся ее фигура была осенена божественным светом. Ему показалось, что она уже благословенна, словно уже давно носит знаки королевского достоинства. Ее великолепные светло-каштановые волосы, лишенные по случаю религиозного действа каких бы то ни было жемчугов и драгоценных камней, были так тщательно причесаны, что сами по себе казались бесценным украшением. Как и в те несколько раз, когда ему удавалось увидеть ее с небольшого расстояния, Виньяк чувствовал какое-то оглушение при одном ее виде. От этого еще болезненнее становилось сознание того, что его мечта предстать когда-нибудь перед ней уходила все дальше и дальше с каждым часом. Ему никогда не удастся получить у нее аудиенцию. Как только она достигнет своей цели, ничто не будет ей так чуждо, как воспоминание о злосчастной картине, которая должна была послужить средством ее унижения, но стала орудием ее спасения. Как бы ни обернулось дело, он всегда останется виноватым.
Сам не понимая зачем, он пошел за кортежем в церковь. Протиснувшись сквозь плотную толпу, он оказался в середине Божьего храма, откуда было хорошо видно Габриэль, находящуюся в оставленной специально для нее ложе. В церкви стояла невыносимая духота. С улицы продолжали входить все новые и новые прихожане, чтобы послушать красивую музыку и хотя бы мельком увидеть будущую королеву. Габриэль неподвижно сидела в ложе и слушала, как фрейлина де Гиз читает ей письмо, полученное утром из Рима.
Когда зазвучал хор певчих, Габриэль овладело какое-то беспокойство. Гвардейцы грубо растолкали стоявших на лестнице людей и освободили проход для герцогини и фрейлины де Гиз. Виньяк рассмотрел пот, выступивший на лице герцогини, и мышцы шеи, подергивавшиеся в такт поверхностному дыханию. В какой-то миг глаза ее закатились, и она едва не упала. На улице она вновь овладела собой и даже весело смеялась, когда ее в носилках понесли в дом Дзаметты.
От Баллерини Виньяк вечером узнал, как обстояли дела потом. Не успела герцогиня по прибытии в дом Дзаметты сделать несколько шагов по саду, как ее внезапно поразили судороги, и она упала на землю. Когда она пришла в себя, то направилась в покои, чтобы оправиться от недомогания. Она начала писать письмо королю, но не успела его закончить, когда у нее случился еще один судорожный припадок такой силы, что она повалилась на пол. Приступ был столь жестоким, что ее не удалось выпрямить и уложить. Когда судорога отпустила свою жертву, герцогиня решила тотчас покинуть дом Дзаметты и настойчиво потребовала, чтобы ее незамедлительно перенесли на Блоковую улицу, в дом се тетки. Эту просьбу удовлетворили, и герцогиню перенесли в деканат. Однако там начался еще один припадок, который оказался во много раз тяжелее, чем первые два. Тогда впервые зародилось подозрение, что герцогиня страдает не обычным недомоганием и что, возможно, ее жизнь находится в серьезной опасности. Вечером, однако, ее самочувствие несколько улучшилось, и в восемь часов она уснула.
Виньяк многозначительно посмотрел на врача, но тот отрицательно покачал головой. Есть яды, которые вызывают судороги, но ни один из них ей дать не могли. Он не знает ни одного случая, когда преднамеренное отравление не начиналось бы с рвоты. Болезнь, которой страдает герцогиня, началась у нее внутри, этот яд ее организм произвел сам.
Виньяк не поверил ни единому слову. Не дослушав объяснений Баллерини, он поспешил на улицу и вскоре был уже на площади перед деканатом. Весть о болезни герцогини облетела город с быстротой лесного пожара, и это привело к тому, что в течение считанных часов на Блоковой улице перед деканатом собралось великое множество любопытных. Граждане Парижа недоверчиво поглядывали на маленькое освещенное окно, за которым их будущая королева извивалась в болезненных судорогах. От солдат, которые только в среду охраняли вход, нельзя было ничего добиться. Уста им замкнули страх и ужас. Разве не ручались они своей жизнью за безопасность герцогини?
В тот вечер ничего нового не произошло, и толпа разошлась, но только для того, чтобы наутро снова собраться перед деканатом в еще большем составе. Постепенно возобладало мнение, что самым лучшим выходом был бы скорейший конец. Виньяк вспомнил в это страшное утро тот день, когда разбросанные по Парижу листки возбудили такую же светлую радость в сердцах добрых горожан. Как ее здесь ненавидят, с горечью подумал Виньяк. В толпе никто не хотел видеть ее рядом с королем, не говоря уже о том, чтобы она взошла на престол Франции. Король – да, король – хороший человек. Но его любовница и ее семья высасывают королевство, как ненасытные пауки. Однако король знает об этом. Всего несколько недель назад, когда он и герцогиня, переодевшись в крестьянское платье, инкогнито переправлялись в Лувр на пароме, Наварра спросил паромщика, что он думает о короле. И тот честно ответил ему, что король хорош, но его милая не знает меры, и ей нужно нарядов и драгоценностей больше, чем царице Савской, и поэтому из тех экю, которые он зарабатывает на своем пароме, у него остается ровно столько, чтобы едва свести концы с концами. Габриэль пришла в неописуемую ярость и приказала крепко наказать того человека, но король только посмеялся и велел освободить этого человека от всех будущих податей и налогов.
Хоть бы ее черт забрал! Наварра скорее всего и сам думает так же, так как весь четверг он вообще ничего не делал, только сидел в Фонтенбло, пустив все дело на самотек. Когда после полудня появился лейб-медик короля, большинству все стало ясно. Там, где появляется врач, жди скоро и могильщика. Пот на лбу господина де Ла-Варена, который проложил себе путь сквозь толпу и верхом поскакал в Фонтенбло, был истолкован как признак того, что ждать большой новости осталось недолго.
В ночь на пятницу дом на Блоковой улице был, казалось, околдован нечистой силой, так как на следующее утро на ступенях дома не было больше ни одного стражника. В свете восходящего солнца деканат стоял как корабль, покинутый командой. Двери были распахнуты, помещения пусты. Только в верхнем этаже, на расстоянии броска камнем от Лувра, который она, должно быть, все время видела, без сознания лежала Габриэль, почти уже убитая упорными, непрестанными судорогами. Эта страстная пятница – длинный день и длинная ночь – протянется долго, но для Габриэль за ней не последует уже светлое Христово воскресенье. То были ее последние часы перед наступлением Пасхи.
Во второй половине дня, когда врачебное искусство, не добившись успеха, беспомощно отступило, лицо герцогини начало окрашиваться в черный цвет. До этого возле нее оставалось довольно много людей, веривших, что еще не поздно умолить болезнь отступить. Но теперь наступила полная сумятица. Слуги, духовники, придворные, лакеи, кучеры, камеристки, горничные, солдаты – словом, все те, кто провел предсмертные часы возле одра герцогини, начали, крестясь, покидать нечистое место. Их место тотчас заняли зеваки, хлынувшие в дом неудержимым потоком, охваченные жутким любопытством увидеть изуродованное судорогами, крепко привязанное к кровати тело умирающей герцогини. Если бы это было животное, то его следовало бы убить из одной жалости. Однако герцогине этот путь предстояло пройти медленно, мелкими шажками, которые от приступа к приступу становились все короче.
В пятницу вечером, собрав все свои душевные силы, Виньяк наконец подошел к смертному одру герцогини. Комната была полна народа, но в ней стояла полная тишина, которая, казалось, исходила от кровати, в которой, как в гробу, лежала несчастная женщина. Виньяк был поражен в самое сердце, увидев ее лицо, цветом напоминавшее баклажан, истерзанные, покрытые иссиня-черными сгустками крови, прокушенные насквозь губы, закатившиеся глаза и белесые, смотрящие в никуда глазницы. На мгновение Виньяку показалось, что глаза умирающей изо всех сил стараются заглянуть в ее тело, чтобы увидеть там уничтожающую работу болезни, обессилевшей его. Виньяку стало плохо. Он присел, прячась за спинами стоявших вокруг кровати людей, и часто и мелко задышал. Овладев собой, он почувствовал, что на глазах его выступили жгучие слезы. Он вытер глаза и прислушался к шепоту, наполнившему комнату, но не отрывал взгляд от противоположного конца комнаты, где лежало это почерневшее нечто, которое иногда вздрагивало или слегка приподнималось, потом снова падало, извергая из себя смесь слюны, крови и других телесных соков, словно маленький бес мало-помалу вычерпывал наружу ее внутренности.