Дальше - больше, чем взрослее я становилась, тем больше были мои проступки. Как оказалось, в закромах моей памяти хранилось много чего интересного. Я бы никогда не поверила, скажи мне кто-то, что я испытываю нестерпимое чувство вины по поводу того, что поступила в МГУ. И что многие девочки, желающие во что бы то ни стало выйти замуж за умных и красивых парней с моего факультета, именно по моей вине остались с носом. А уж о несостоявшихся студентах-мальчиках, которым грозила армия, и вовсе говорить не приходится. На наше астрономическое отделение был конкурс аж сто двадцать человек на место. Вообще-то, официально он был куда меньше, но многим абитуриентам предки купили студенчество, и все остальные боролись за жалкие остатки. Те, кто не прошел конкурс, стройными рядами промаршировали в казармы. По моей, естественно, милости.
Вот какой счет выставила мне моя память.
И я, как могла, боролась с навалившейся на меня напастью - отговаривалась, оборонялась, пыталась возражать… Что "они": сами меня завели, ничего не знали, не умели, и, вообще, были не достойны. Но, по мере того, как мне выдвигались все новые и новые обвинения, я все больше и больше изумлялась. Прежде всего себе. Ну в самом деле, чего это я стыжусь-то все время? Ну, делала, ну, в пеленки. Ну и что с того, собственно? И, больше того, молодец, что делала, зато вон какая большая да красивая вымахала, а то, не попусти боги, копила бы все в себе, и недели не протянула бы…
И я улыбнулась.
О! Жить немедленно стало легче, несмотря на параллельные мучения по поводу того, что не оправдала надежд, возложенных на меня научным руководителем: как же, я, "краснодипломница", и в аспирантуру не пошла! В то время, как он, заботливый, уж и документы за меня успел подать. Я воспряла духом, все еще не понимая, но уже чувствуя, что весь этот стыд и позор - всего лишь я сама, впитавшая, как губка воду, оценку окружающих. И что окружающим, скорее всего, и дела до меня по большому счету, как всегда, не было. Лишь бы вела себя спокойно, как подобает, как все. А уж что я там переживаю - мое личное дело, и их, вообще говоря, никаким боком не касается.
Осознав такое дело, я немедленно воспылала громадной любовью к некроманту Велимиру, невольно подарившему мне такое поистине потрясающее (и, что греха таить, очень актуальное для меня, страдающей гипертрофированным чувством вины по жизни), открытие. Позже ребята рассказали, как одним слитным движением поднялась я на ноги. Радостная, готовая поделиться своим открытием со всем миром. О том, что я поняла, что я - свободна! Свободна от оценки окружающих, потому что всегда существовала только моя собственная. Только я сама себя всегда осуждала, а все остальные были и вовсе ни при чем.
Теперь я стояла и спокойно воспринимала свои же наезды на себя, любимую. И то, что не смогла, тупица эдакая, постичь простейшую магию металла ("ну и что?"), и то, что не помогла ладожцам в восстановлении порядком порушенного города в результате визита маленького заблудившегося Иззи ("подумаешь, сами справились!")… Лишь думала о том, что будет, когда я благополучно доберусь до последнего эпизода своей жизни.
Ага, а вот и он. Я, оказывается, виновата в том, что не смогла как следует защитить свое ненаглядное начальство, и, больше того, отняла право у тех, кто тоже горел желанием вступиться, и у кого это наверняка получилось бы лучше меня.
"Во-первых, еще ничего не доказано", - удивленно подумала я. - "А во-вторых…"
Додумать я не успела. Из матовой сферы, окружающей меня, высунулся огромный узловатый перст:
– Виновна! - раздался голос со всех сторон.
– Сам ты виновен, - спокойно ответила я. - Не тебе меня обвинять. Я это делать умею лучше тебя. На себя лучше посмотри.
Сфера лопнула, и я увидела окружающих. Удивленных, но бесконечно радостных волхвов, Терентия и Макарыча. Бегущих ко мне металлиста Илью и друида Макса. И, конечно же, ошеломленного, все еще не осознающего того, что он остается в живых, но уже расплывшегося в глуповатой улыбке Бориса Ивановича.
И осунувшегося, разом превратившегося в седого старика, лишенного всякой силы некроманта Велимира. Бывшего некроманта Велимира. Ибо - да, таков был немедленный суд "Книги Правосудия". Волхв Борилий полностью оправдан. Предвзятое судейство со стороны обличенного властью некроманта карается по закону отнятием магических способностей - самой тяжкой карой для природного волхва. Наказания, по сути дела, куда более страшного, чем смертная казнь.
"Все же, недалеко ушла эта книжка от пресловутой первобытной системы "око за око, зуб за зуб", - отрешенно подумала я. - "Будь она хоть трижды "Книгой Правосудия".
– Вы, наверное, хотите знать правду? - обратилось к нам троим проницательное начальство, ласково поглаживая мохнатую голову Гоши.
Домовой настолько обалдел от счастья при виде вернувшегося живым и невредимым хозяина, что начисто забыл про свои обязанности. Так что сидели мы голодные и без чая, а домовой взгромоздился на колени к хозяину, и разве что только не мурлыкал.
– Еще бы! - ответил за нас троих металлист. - У нас столько вопросов!
– Ну уж нет, - рассмеялся волхв. - На ВСЕ вопросы я вам отвечать не намерен, и не просите. А вот про то, что касается этого, так сказать, правосудия, извольте.
Итак, Борис Иванович, отправившись провожать Мыколу Ромуальдовича до дома, не смог сразу покинуть тупого некроманта, в котором, к несчастью, зачатков мозгов хватало ровно на то, чтобы постоянно изводить наше начальство нудными разговорами на самые разные сюжеты.
– А почему вы вообще с ним имели дело? - искренне поразилась я. - На что он вам сдался?
– Это тоже была, - с удовольствием подчеркнул волхв слово "была", - моя работа, как и Заповедник. Ну так вот, дома у Мыколы мы продолжили беседу о мироздании вообще, и о том, откуда берутся людские верования в вампиров, в частности. И, не успел наш некромант насладиться трехчасовым возмущением народными байками, как вдруг захрипел, схватился за горло, и умер.
– А почему? - удивилась я.
– Не знаю точно, - ответил Борис Иванович. - Но все же думаю, что оба потомка Ромуальда были, так сказать, сиамскими близнецами после того, как в них изволил переселиться папочка. Вот и не выжил Мыкола без братца…
– А как тут оказался Велимир? - продолжал пытать волхва металлист.
– Я сам его нашел, - ответил Борис Иванович. - Детишки Ромуальда были под его охраной. Да и не ожидал я, признаться честно, от него такого… Такого нехорошего поведения. Но, признаться, актерский талант у этого пройдохи на высоте!
Ага! А защита от телепатии еще лучше.
Волхв усмехнулся.
– Ваш некромант меня напугал до смерти, когда здесь очутился, - подал голос домовой. - И, когда вы, хозяин, отвернулись, он завел всю эту заварушку, - домовой кивнул головой в сторону окна, - одним нажатием на какой-то непонятный амулет. - Ладно, вы как хотите, а я в гости пошел, - сказал он, отворяя дверь на изнанку. - Кушать хочется ужасно. Через пару часов буду.
– Одно я не могу понять, - сказала я, глядя в окно избушки на многочисленных магов, восстанавливающих порядком порушенный Заповедник. - За что Велимир на вас ополчился?
Борис Иванович не спеша затянулся. Выпустил ряд колечек, влетевших друг в дружку. Посмотрел, как они медленно тают в воздухе, и только тогда снизошел до ответа:
– Это давняя история, ребята. Вы, наверное, наслышаны о том, почему я здесь?
Мы, конечно же, знали.
– За то, что вы отомстили некроманту, убившему вашу семью. Но вас же уже наказали ссылкой в Заповедник!
– Все верно. Сослали, и запретили появляться на изнанке, за исключением одного места: Поляны Справедливости.
– А как же избушка Глеба Макарыча? И…
– Владения Катерины? - улыбнулся волхв. - Ну, появляться у кого-либо дома, да по приглашению, мне никто запретить не мог. А избушка Макарыча стоит так близко с опушкой поляны, что мне сделали послабление в наказании. Тот же Велимир и сделал, если быть объективным, - добавил он. Задумался. - Недавно, когда заступил на пост… Он вообще последнее время вел себя, как достойный человек. ОЧЕНЬ достойный человек. Да… Поэтому его и выбрали председателем комиссии этой.