— Нам следует как-то ответить, байли Феррата? — он с робостью взглянул на стоявшего рядом флотоводца.
— Весь вопрос — как, ваше преимущественное величество. Пока мы сумеем мобилизоваться для отражения атаки, здесь не останется камня на камне. Вы только посмотрите, сколько пушек! Да нас разнесут на мелкие части!
— И все же артиллерия должна прореагировать, — Гомпеш чувствовал устремленные на него взгляды.
— Но только холостыми, заклинаю вас, только холостыми! — взмолился Феррата. — Ведь они тоже пока воздерживаются от бомб.
По знаку Гомпеша форты рявкнули нестройным залпом.
— Шрапнелью, — приказал Наполеон, — и тремя снарядами по дворцу.
Комендоры кинулись забивать заряды. Тугая волна от разорвавшихся на дворцовой площади ядер ударила в окна. Посыпались стекла, хрустальные подвески с люстр, куски расписной штукатурки. Залы наполнились едкой гарью.
Феррата поспешно увел великого магистра во внутренние покои. Пока Гомпеш прочищал горло и тер глаза, следующим залпом, продырявившим крышу испанского дворца «Кастилья и Леон», разворотило фонтан Нептуна.
— Нет, это невозможно, — слабым голосом пожаловался великий магистр. — Заставьте их прекратить эту варварскую бомбардировку.
— Каким способом? — развел руками Феррата. — Наши ответные меры лишь распалили их ярость. — Я не удивлюсь, если они расколошматят Сен-Жан!
— О! — Гомпеш схватился за сердце и опустился на кушетку.
— Вы изволили что-то сказать? — чутко подставил ухо Феррата.
Но великий магистр лишь слабо пошевелил пальцами.
— Необходимо созвать капитул, — по-своему понял его байли и срочно куда-то заторопился.
Поскольку крепость больше не отвечала на огонь, Наполеон приказал войти в гавань. Пока суда совершали сложные маневры, в зале, украшенном портретом великого магистра Дель-Монте, собрался капитул. Всего пять человек: байли Турин-Фризари, байли Феррата, командор Буаредон де Ненсус, адвокат Мускат и советник Бонаньи. В последнюю минуту подошёл рыцарь Филиппе Амата, испанский агент при ордене.
— Где великий магистр? — спросил он, удивленно оглядывая пустующие кресла по обе стороны длинного, покрытого красно-белой геральдической скатертью стола.
— Ему нездоровится, — поспешно ответил Феррата. — Пострадал при обстреле… Однако не будем терять времени. Его у нас просто-напросто нет. Кто пришел, тот пришел, и слава богу… Байли Турин-Фризари, благоволите открыть собрание.
За всю семивековую историю ордена это была самая короткая встреча. Капитул достиг единогласия еще до того, как французские корабли вошли в бухту, защищенную волнорезом из каменных валунов.
— Они капитулировали, Брюэс, — удовлетворенно кивнул Наполеон, когда полотнище флага на крепостном флагштоке медленно поползло вниз.
Катер первого консула и следующий за ним адмиральский направились к главному причалу. Гавань и лестница, ведущая к гроссмейстерскому дворцу, были оцеплены стражей. За плащами и широкополыми шляпами рыцарей толпились горожане и местные рыбаки. Над ковром, где должна была состояться встреча сторон, спешно натягивали шелковый тент.
В лазурной, пронизанной танцующими лучами воде лениво покачивались похожие на гондолы лодки. Их длинные, задранные кверху носы пробуждали смутную память о неведомых людях моря, канувших в вечную бездну. Под размеренные взмахи гребцов приближалась набережная, охваченная нагромождением стен и башен. Вознесенные над крышами колокольни с крестами, фигуры святых в узких нишах, врезанных в скошенные углы, и лестницы, лестницы, зажатые с обеих сторон фасадами. Выщербленные, стертые до блеска ступени знали ловких кормщиков Карфагена и тяжелую поступь римских солдат. Здесь побывали вестготы, нубийцы, арабы. За три тысячи лет до Христа курился жертвенный дым над циклопическими блоками Ходжар Квима. И вот теперь мистический остров, грезящий об удивительных временах Атлантиды, покорно распростерся у ног грядущего властителя мира.
Это была сладостная минута, прелюдия к Александрии, интродукция к симфонической мистерии пирамид. Впрочем, едва ли Наполеон переживал ее столь глубоко и символически обобщенно. В узкие русла сиюминутных выгод и политических альтернатив никак не укладывался загнанный в глубокие норы бред тысячелетий. Не углядеть, не расслышать, не попробовать на ощупь. Это словно туман над каналами спящей Венеции. Заволакивает глаза, пронизывает могильной сыростью, сжимает сердце глухой угрозой.
Бонапарт принял осыпанную бриллиантами шпагу и тут же любезно возвратил ее грузному усачу Турин— Фризари.
Гомпеш в сдаче острова не участвовал. Пытался, насколько возможно, сохранить достоинство. Да разве сохранишь? Великие магистры не сдаются. Великие магистры умирают и спят в свинцовых гробах под резными плитами Сен-Жана, не ведая, что сапоги чужеземцев топчут их овеянные славой гербы.
В беседе с Гомпешом Наполеон проявил себя на редкость покладистым человеком. Пообещав подобрать какое-нибудь герцогство в Германии с доходом не менее шестисот тысяч ливров, он от имени Директории гарантировал великому магистру сохранение за ним всех орденских отличий и привилегий. Не поскупился первый консул и на словесные заверения в адрес прочих высо: копоставленных рыцарей. Последующие события показали, что все это были лишь пустые обещания.
Едва Наполеон отбыл к себе на корабль, дабы продолжить поход в страну фараонов, Гомпешу подсказали, что в нынешних обстоятельствах его дальнейшее пребывание на Мальте не слишком желательно.
Великий магистр перебрался в Триест, поближе к обещанному герцогству. Посоветовавшись с достойными доверия людьми, он пришел к заключению, что корона светского государя ему, пожалуй, не светит, и спешно собрался в Рим отстаивать свое «преимущественное величество».
Только у папы были на этот счет другие идеи. На зеленом столе дипломатии делались миллионные ставки на дальнейшее вовлечение России в мальтийскую канитель. Поэтому его святейшество не только не признал за Гомпешом права на гроссмейстерский жезл, но даже видеть не пожелал оскандалившегося героя. Римскому первосвященнику, а еще пуще Наполеону, позарез был нужен вакантный престол. Подготовка к низложению Гомпеша шла, таким образом, полным ходом. Заодно предполагалось разжаловать и членов капитула, виновных в сдаче острова без боя. Последним обстоятельством больше всего возмущались во Франции, где, казалось бы, должны были приветствовать бескровное разрешение операции. Однако наиболее рьяными ревнителями рыцарской чести выказали себя байли и командоры российских приорств, сплошь тайные иезуиты. В Петербурге распространялись петиции о лишении рыцарского достоинства всех без исключения членов ордена, которые находились на Мальте в черный для нее день — 12 июня 1798 года.