Выборы в I Государственную Думу происходили в атмосфере политических убийств, забастовок, экспроприации и пожаров помещичьих усадьб. Большевики советовали своим сторонникам бойкотировать на выборах Государственную Думу, уступив поле битвы для триумфа кадетов – партии, состоявшей из профессоров, журналистов, докторов, адвокатов и пр., предводительствуемых поклонниками английской конституции.
Утром 27 апреля 1906 г. вдовствующая Императрица, Великий Князь Михаил Александрович, Ксения и я сопровождали Царя и Царицу из Петергофа в С. Петербург, в Зимний Дворец на открытие I Государственной Думы.
Церемония происходила в том же зале, в котором одиннадцать лет тому назад Никки просил представителей земско-городского съезда забыть о бессмысленных мечтаниях, и эта неудачная фраза стала с тех пор военным кличем революции
Все мы были в полной парадной форме, а придворные дамы – во всех своих драгоценностях. Боле уместным, по моему мнению, был бы глубокий траур.
После богослужения, Никки прочел короткую речь, в которой подчеркивал задачи, стоявшие пред членами Государственной Думы и преобразованного Государственного Совета. Мы слушали, стоя. Мои близкие сказали мне, что они заметили слезы на глазах вдовствующей Императрицы и Великого Князя Владимира Александровича. Я сам бы не удержался от слез, если бы меня не охватило странное чувство при виде жгучей ненависти, которую можно было заметить на лицах некоторых наших парламентариев. Мне они показались очень подозрительными, и я внимательно следил за ними, чтобы они не слишком близко подошли к Никки.
– Я надеюсь, что вы начнете свою работу в дружном единении, вдохновленные искренним желанием оправдать доверие монарха и нашей великой Родины. Да благословить вас Господь!
Таковы были заключительные слова речи Государя.. Он читал свою речь звонким, внятным голосом сдерживая чувства и скрывая горечь.
Затем раздались крики ура – гpомкиe из группы членов Государственного Совета, слабые из группы членов Государственной Думы, и похороны самодержавия были закончены. Мы переоделись и возвратились в Петергоф.
Витте быль уволен от должности председателя Совета министров накануне открытия Думы, и во главе смущенных сановников стоял теперь И. Л. Горемыкин, дряхлый, покрытый морщинами, выглядевший, как труп, поддерживаемый невидимой силой.
Во дворце царила подавленная атмосфера. Казалось, что приближенные Царя пугались собственной тeни. Я задыхался. Меня тянуло к морю. Новый морской министр, адмирал Бирилев, предложил мне, чтобы я принял на себя командование флотилией минных крейсеров Балтийского моря. Я немедленно согласился принять это назначение. В том настроении, в котором я был, я согласился бы мыть палубы кораблей!
Я задрожал от счастья, когда увидел мой флаг, поднятый на Алмазе, и испытывал живейшую радость, что, по крайней мере, три месяца проведу, не видя Пляски смерти.
Ксения и дети проводили лето в Гатчине. Раз в неделю они навещали меня. Мы условились, что в моем присутствии не будет произнесено ни одного слова о политике. Все, что я знал о политических новостях – это то, что молодой, энергичный Саратовский губернатор П. А. Столыпин заменил И. Л. Горемыкина, Мы плавали в финских водах на яхте моего шурина Миши и говорили о вещах, очень далеких от новой российской конституции.
Однажды пришло известие из Гатчины о том, что один из моих сыновей заболел скарлатиной и находится в тяжелом состоянии. Я должен был немедленно выехать.
– Я вернусь при первой же возможности, – обещал я своему помощнику. – Вероятно, на следующей неделе.
Эта следующая неделя так никогда и не наступила. Через три дня я получил от моего денщика, остававшегося на Алмазе, записку, что экипаж крейсера накануне восстания и ждет только моего возвращения, чтобы объявить меня заложником.
– Я глубоко огорчен, Сандро, но в данном случае тебе не остается ничего другого, как подать в отставку, – решил Никки.– Правительство не может рисковать выдать члена Императорской фамилии в руки революционеров.
Я сидел за столом напротив него, опустив голову. У меня более не было сил спорить. Военные поражения, полная неудача всех моих усилий, реки крови, и – в довершение всего – мои матросы, которые хотели захватить меня в качестве заложника. Заложник – такова была награда за те двадцать четыре года, которые я посвятил флоту. Я пожертвовал всем – моей молодостью, моим самолюбием, моей энергией – во славу нашего флота. Когда я разговаривал с матросами, я ни разу в жизни не возвышал голоса. Я радел об их пользе пред адмиралами, министрами, Государем! Я дорожил моею популярностью среда флотских команд и гордился тем, что матросы на меня смотрели, как на своего отца и друга. И вдруг – заложник!!!…
Мне казалось, что я лишусь рассудка. Что мне оставалось делать? Но вдруг мне пришла в голову мысль. Под предлогом болезни сына я мог ухать заграницу.
– Никки, – начал я, стараясь говорить убедительно ты знаешь, что Ирина и Федор больны скарлатиной. Доктора находят, что перемена климата могла бы принести им большую пользу. Что ты скажешь, если я уйду месяца на два за границу?
– Конечно, Сандро…
Мы обнялись. В этот день Никки был благороден. Он даже не подал вида об истинных причинах моего отъезда. Мне было стыдно пред самим собою, но я не мог ничем помочь. Я должен бежать. Должен. Эти слова, как молоты, бились в моем мозгу и заставляли меня забывать о моих обязанностях пред престолом и Родиной. Но все это потеряло для меня уже смысл. Я ненавидел такую Poсcию.