- Утро будет душное, Нино, я чувствую это.
Но он выскользнул из ее рук.
- Я надену свое самое тяжелое платье - жара или холод, что мне до этого!
- Ты чувствуешь себя таким сильным?
- Меня ничто не свалит. Я держу свое счастье в руках так спокойно, так... ах, Иолла! Я хотел бы, чтобы судьба придумала что-нибудь необыкновенное: тогда я мог бы показать ей, как это напрасно!
В девять часов он пришел домой, весь в красных пятнах, отрицая перед самим собой свое утомление. Герцогиня сидела у баллюстрады над морем, небо было пасмурно.
- Я был в Скале, - сообщил Нино. - Там уже прошел маленький дождь, водопад совсем исчез в мокрой зелени. За ним, скрытые виноградом, мне слышались непонятное бормотанье и шум этого города, а среди всего этого, точно на золотой стене мавританской апсиды, мне виделась ты, Иолла, вечно ты!.. При этом случае, так как долина была так мокра, я узнал, что, собственно, она вместе с городом уже давно залита морем. Но мы, Иолла, мы оба заставили одного из духов Соломона сделать так, чтобы вода стекла обратно, и затопленный город снова вышел на поверхность. Мы будем счастливы до тех пор, пока будем забыты: по крайней мере сто лет. Если духи когда-нибудь снова пролетят мимо и вспомнят о нас...
- Смотри, Нино, какая пыль на дороге у Минори. Это коляска...
- Тогда они нашлют на нас море, и внезапно все будет кончено...
- Но мы не перестанем быть счастливыми... Поди, Нино, переоденься.
В полдень он вышел из своей светлой комнаты с балконом в прохладную, тенистую столовую. Противоположная дверь была открыта, дул сквозной ветер. Нино быстро опустил бисерную портьеру, закрывавшую вход. Она колебалась и звенела, а Нино, окаменев, слушал жирный, вялый голос, звучавший в полутьме. Ему показалось, что это один из духов Соломона. Она вежливо ответила что-то. Затем зазвучал гибкий голос, металлический и в то же время мягкий, вызвавший в Нино восхищение и сделавший его более несчастным, чем первый.
Его возлюбленная позвала его, она взяла его за руку и сказала:
- Нино, это мои друзья, барон Рущук и дон Саверио Кукуру.
Первого Нино мысленно тотчас же нарядил в зеленый кафтан и сделал вороватым дворецким. Но другой был настоящий принц, и ему недоставало только белого жеребца.
Гости разговаривали за столом так, как будто были здесь уже целые недели. Нино не мог надивиться, как просто все было. Отдохнув после обеда, все вместе пошли по тропинке к берегу. Герцогиня шла впереди с Рущуком. Дон Саверио сказал Нино:
- Вы очень счастливы, что герцогиня вас любит?
- Да, - ответил Нино, краснея.
- Это большое отличие. Многие выдающиеся мужчины жаждут этого.
- В самом деле? - машинально сказал Нино. Он думал о том, что дон Саверио самый красивый мужчина, какого он когда-либо встречал. "Иолла не может не замечать этого... Но было бы низко завидовать ему. Я не хочу! Я хочу быть его другом!"
- И в особенности, - продолжал дон Саверио, - так как наша герцогиня очень избалована своими прежними любовниками. Один старался превзойти другого. Принц лагорский был богаче и... способнее, чем маленький Леруайе. Затем Темпель, Тронтола и все остальные. Какими преимуществами должны обладать вы, мой милый, вы, который приходите после всех них!
- Но... - пролепетал Нино, - вы ведь не хотите сказать, что герцогиня любила их всех?
Он только боялся, точно в гнетущем кошмаре, что принц мог сказать это. Дон Саверио мягко засмеялся:
- Я не думал, что сообщаю вам новость. Вы имеете право гордиться, мой милый; но подумайте, было ли вам это так легко...
- Ведь я старый друг Иоллы!
- Я тоже. Она прожила в моем доме целую зиму. Она была, смею сказать, очень довольна мной.
- Не сомневаюсь, не сомневаюсь, - воскликнул Нино, смеясь и стуча зубами. Он смотрел высоко в воздух, бессознательно боясь глядеть на землю, где, может быть, лежал низвергнутый образ его возлюбленной. И только одно он ясно говорил себе: этот человек решился поносить ее - он, такой красавец! Он осквернял свой собственный благородный образ. Нино чуть не кричал от муки, принужденный восхищаться этой божественной формой, от которой исходило низкое. Он остановился, он должен был попробовать заставить своего спутника опомниться и он спросил с подергивающимся лицом:
- Не правда ли, вы не хотели сказать ничего дурного об Иолле?
- Как это, дурного? Она настоящая женщина, тут порицать нечего. Я хотел бы только уберечь вас от разочарования, потому что вы нравитесь мне. Поэтому я предостерегаю вас: не верьте идеалистическим глупостям, которые старается возбудить в нас каждая женщина. Ее цель - ввести нас в заблуждение относительно того, что у нее все сводится только к одному - к тому, что вы, конечно, знаете...
- Я не знаю решительно ничего, - воскликнул Нино, почти плача и трясясь. Дон Саверио добродушно пояснил:
- Потребности, конечно, все увеличиваются. Наша герцогиня не остановится на этом.
Нино застонал. Вдруг он схватил своего спутника за грудь. Дон Саверио напрасно старался стряхнуть его. Несколько секунд они, прерывисто дыша, смотрели друг другу в лицо. Это было у одной из мельниц: влажная листва смыкалась вокруг них, и ручей шумел. Герцогиня и Рущук исчезли, их голоса замолкли в глубине. Дон Саверио улыбнулся, жевательный мускул на его лице слегка исказился, придав рту жестокое выражение. Он обхватил узкие кисти своего противника и стал ломать их. Нино корчился, но должен был выпустить противника. Дон Саверио объявил:
- Я вовсе не хочу быть вашим врагом, это совсем не в моих интересах.
Он рыцарски поклонился.
- Я пройду вперед: я уверен, что вы не нападете на меня сзади.
И Нино, опустив голову, последовал за ним.
- Мы придем еще до дождя, - заметил дон Саверио на берегу, где они присоединились к герцогине и ее спутнику.
- Но наша прогулка была необдумана. Нам придется переночевать внизу.
- Ничего не значит, - решила герцогиня, поспешно направляясь к Минори. - Мы опять увидим наш маленький дом, Нино!
Нино не ответил. Когда остальные вошли в ресторан у моря, они заметили, что Нино нет с ними.
Он быстро шел по берегу. Дождь хлестал его. У ног Нино вздымались волны. Он выбрал среди многих знакомых утесов самый высокий. К утесу от берега вела узкая полоска земли, с другой стороны он отвесно спускался в море. Нино стоял на его косой вершине и, как когда-то в пылу детского безграничного гнева и бурной жажды справедливости, простирал руки к морю. Ведь там, вдали, по ту сторону убогой и злобной действительности, всегда лежало царство благородства и мощной радости. Теперь там больше не было ничего! "И вы все еще так же слабы", - сказал он своим рукам.