Алиса бросилась было ему на помощь, но он тем временем успел удалиться. Она на ходу изменила свое намерение. Смеясь и веером приветствуя знакомых, она как будто бежала навстречу долгожданной подруге. Шлейф грациозно подобран, голова откинута, стройная фигура стремится вперед. "Молода и резва по-прежнему, что за прелестная женщина! - говорили дамы господину фон Толлебену. - Муза двух государственных деятелей!" - говорили они.
Миновав гостиные, Алиса свернула к мемориальной комнате Бисмарка. К счастью, никто не заметил ее в гигантском зале заседаний, и она осторожно приотворила дверь. Да, кто-то ждал там в одиночестве. Она сперва не узнала его, он сидел в кресле Бисмарка, рука его шарила по столу. Но вот он вскочил, словно застигнутый врасплох; это был Мангольф.
Войдя с противоположной стороны, Ланна торопливо приблизился к Мангольфу. Помощник статс-секретаря открыл какую-то папку. Ланна слушал его, читал то, на что Мангольф указывал, а сам вспоминал ту минуту, когда появился Ганнеман и он, ничего еще не зная, на лету почуял несчастье. Музыка тогда играла баркаролу из "Сказок Гофмана"{489}, он никогда не забудет той минуты, чувствовал Ланна, читая, слушая и напряженно думая.
Он заглянул в глаза Мангольфу.
- У вас превосходно налажена связь, - сказал он, - вы первый приносите мне эту весть. Вы могли бы принести ее даже час назад. - Прямо в глаза, но взгляд Мангольфа не дрогнул. Ланна пожал плечами.
- Тяжелый удар, но надо спасать то, что еще возможно. Одна из английских газет печатает вдруг тщательно охраняемые нами тайны. А выболтал их наш высочайший повелитель. Как быть? Щадить его, как всегда? По-прежнему покрывать его? Ничего не выйдет. Придется поступиться им.
- Императором?.. - подавленный выкрик Мангольфа.
- А лучше интересами государства? - спросил Ланна.
Олимпийский взгляд поднят к портрету Бисмарка над письменным столом. Так продиктовал он Мангольфу нужные распоряжения. Ночью, как только ему удастся покинуть празднество, он сам приедет в министерство иностранных дел... И продолжал стоять в позе олимпийца, даже когда Мангольф скрылся.
Он с первого взгляда увидел все в глазах этого человека, который черпал свои сведения отнюдь не из английских источников. Этот человек хочет занять пост Толлебена, когда Толлебен станет канцлером вместо Ланна. Его они просто-напросто решили сместить; понятно, хотя и преступно. Но метод? Содействовать императору, этому опасному безумцу, в его самых сумасбродных выходках. "Я бы на это не пошел даже ради власти".
Смехотворные уловки, - их махинации видны как на ладони. У Толлебена есть ход к императору через его двоюродного брата фон дер Флеше. Генерал-адъютанта Флеше, должно быть, обеспокоило благочестивое миролюбие кузена. А Мангольф, которого, по-видимому, связывают с Толлебеном какие-то грязные делишки, договаривается с Флеше, узнает от него об императорских выпадах и пытается прикрыть себя и свою клику высочайшим именем. "Толлебену уже все известно. И Алисе тоже..."
"Невозмутимый вид, - думал дипломат, - но железная хватка. Вот что мне нужно. Я одержал победу над Россией, он же на сей раз чуть не довел страну до крайности, и я докажу это. И он еще намеревался отставить меня! Теперь он у меня в руках". Поглощенный единоборством с неназываемым, он не заметил присутствия дочери.
Глаза у нее искрились, как всегда, на губах играла жизнерадостная улыбка.
- Ненаглядный папочка, ты волнуешь меня. Этот господин Мангольф, прости, что я подсматривала: он всегда был мне не по душе, но сегодня он внушает мне особенное недоверие.
Ага! Она хочет, чтобы ей он верил, и ради этого отступается от Мангольфа.
Ланна тотчас стал непроницаем, при всей своей отцовской любви.
В последующие дни он действовал совершенно самостоятельно, никому не доверяясь и собрав всю душевную энергию. Возмущению в стране он противопоставил полнейшую невозмутимость, казалось говорившую: "А что я еще предотвращал, вы и вообразить себе не можете". Или: "Я покрываю своего повелителя". Или же еще: "Почему вы беснуетесь сейчас, когда сами же допустили до этого?" Или просто: "Холопы!" Был ли он доволен, что они беснуются? Гибкие либерал-патриоты со Швертмейером во главе внезапно подняли крик против императора, думая тем самым угодить рейхсканцлеру; так ему якобы легче добиться от императора обещания, что он "больше не будет". Но был ли он доволен? Рейхсканцлер с непроницаемым видом выслушивал все, что ему сообщали. Либерал-патриоты сообщали о всеобщем негодовании, о возмущении в стране. Ланна знал цену этому возмущению.
Но вот к нему явился Иерихов, его старый приятель, камергер фон Иерихов. Первые полчаса он только твердил: "Вот история-то, вот история-то!" Ланна не поддерживал его; наоборот, он возразил: "Чистый случай, удивительно, что это не произошло еще раньше". - "Вот история так история!" - "Теперь уже ничего не поделаешь". - "Как бы не вышло еще хуже". На что Ланна пожал плечами:
- Затем я и существую, чтобы до последней возможности предупреждать катастрофы.
Член верхней палаты собирался что-то сказать, кашлянул, поперхнулся и, наконец, выдавил из себя: "Ясно как день: надо его убрать". - "Мы не римляне", - заметил Ланна. Тут Иерихов стукнул по столу. "Значит, взять в опеку!" Ланна обернулся, как будто кто-то стоял позади него. Неужели ему удалось довести их до этого?
Он с сочувствием заговорил о больном; но Иерихов не был доступен сочувствию, консервативная партия сочувствия не признавала{491}. "Нянчится со своими триариями, к тому же водится с евреями". Ланна нахмурил лоб. Иерихов получил задание проверить его в этом пункте. Благонадежен ли он... Злополучный Иерихов так же прямо выдал и главную цель своего визита: "Они хотят регента".
Пристально следил он за своим давнишним приятелем, тощий старик за толстым: но нет, такое изумление должно быть искренним.
- Это невозможно! - вскричал Ланна. - Это ударило бы по мне. Я считаю себя его опекуном, для меня лично он несовершеннолетний, нуждающийся в опеке. Но заявить об этом во всеуслышание! Я старый монархист, и на это я не пойду.