- Я вам скажу, в чем тут дело, - говорил Хаммураби, закуривая египетскую сигарету (он заказывал их по почте в одной нью-йоркской фирме). - Вовсе не в том, в чем вы думаете, - не в жадности, словом. Нет. Тайна - вот что всех завораживает. Глядишь ты на эти монетки, так разве же ты думаешь: ага, тут их столько-то? Нет, нет. Ты спрашиваешь себя: а сколько их тут? Вот в этом вся суть, и для каждого она означает свое. Понятно?
Ну, а Руфус Макферсон, тот просто на стену лез. Ведь всякий торговец возлагает на рождество особые надежды - эти несколько дней приносят ему изрядную долю годовой выручки. А тут вдруг покупателей силком не затащишь. Руфус решил собезьянничать - завел у себя такую же бутыль, но так как он был скрягой, то наполнил ее медными центами. Мало того, он написал редактору "Знамени", нашей еженедельной газеты, письмо, где утверждал, что мистера Маршалла следует "вымазать дегтем, обвалять в перьях и вздернуть за то, что он превращает невинных детей в заядлых игроков, уготовляя им тем самым прямой путь в ад". Сами понимаете, что после этого он сделался всеобщим посмешищем. Заслужил презрение всего города, и больше ничего. В общем, к середине ноября ему не оставалось ничего другого, как стоять на тротуаре у дверей своей аптеки и с горечью взирать на веселую кутерьму в стане противника.
Примерно в это время у нас в аптеке и появился Ноготок со своей сестрой. Был он не из наших, городских, во всяком случае, раньше его никто здесь не видел. Он говорил, что живет на ферме в миле от Индейского Ручья, что мать его весит всего-навсего тридцать кило, а у старшего брата есть скрипка, и, если кому нужно, он может за пятьдесят центов сыграть на свадьбе. А еще он сообщил, что его звать Ноготок, что другого имени у него нету и что ему двенадцать лет. Но Мидди, его сестра, говорила, что ему всего восемь. Волосы у него были прямые темно-русые; маленькое обветренное лицо постоянно напряжено; зеленые глаза глядели понимающе, очень умно, настороженно. Был он низенький, щуплый, сплошной комок нервов, носил всегда одно и то же - красный свитер, синие холщовые штаны и огромные башмаки, хлопавшие при каждом его шаге.
Первый раз он явился к нам в дождь. Волосы его слиплись и покрывали голову сплошной шапкой, башмаки были облеплены рыжей глиной, - видно, он шел проселками. Небрежной ковбойской походкой он направился к мраморной стойке, где я перетирал стаканы; Мидди шла за ним следом.
- Я так прослышал, что вы заимели полную бутылку денег и хотите ее отдать, - сказал он, глядя мне прямо в глаза. - Раз уж вы ее все одно отдадите, так сделали бы доброе дело - отдали бы ее нам. Меня звать Ноготок, а вон она - моя сестра, Мидди.
Мидди была грустная-грустная девочка, явно старше братишки и намного выше его - сущая жердь. Короткие серые, словно пакля, волосы, жалостно бледное лицо с кулачок. Выцветшее ситцевое платье не прикрывало костлявых коленок. У нее были плохие зубы, и, чтобы это скрыть, она сжимала губы в ниточку, как старушка.
- Прошу извинить меня, - сказал я, - но вам следует обратиться к мистеру Маршаллу.
И он безо всяких тут же к нему обратился. Мне слышно было, как дядя объясняет ему, что нужно сделать, чтобы выиграть бутыль с серебром. Ноготок внимательно слушал и время от времени кивал. Потом снова подошел к стойке и осторожно погладил бутыль.
- Славная штучка, а, Мидди?
- А они ее нам отдадут?
- Не... Перво-наперво вот что - нужно угадать, сколько там денег. Да прежде купить чего-нибудь на четвертак, чтоб разрешили отгадывать.
- Ишь ты, четвертак! Нет его у нас. Да где его взять-то, сам подумай.
Ноготок насупился, потер подбородок.
- Ну это что... Это уж я соображу. Заковыка не в том: мне никак нельзя, чтобы вышла промашка. Мне надо знать точно.
Через несколько дней они снова пришли в аптеку. Ноготок забрался на стул у стойки и решительным тоном спросил два стакана газировки - один для себя, другой для Мидди. На этот раз он сообщил нам кое-какие сведения о своих родственниках.
- ...а еще есть у нас дедушка, материн отец, он каджун и по-английски говорит плохо. А братишка мой - тот, что на скрипке играет, - так его три раза сажали. Через это нам и пришлось сматываться из Луизианы, - подрался с одним парнем и здорово его бритвой порезал. Из-за одной бабы, она на десять лет его старше. Белобрысая такая.
Мидди, робко стоявшая поодаль, забеспокоилась:
- Зря ты, Ноготок, про наши семейные дела болтаешь.
- А ну, умолкни, Мидди, - оборвал он ее, и Мидди сразу умолкла. - Хорошая девчушка, - добавил он и, повернувшись, погладил ее по голове. - Только вот приходится ее окорачивать. Иди-ка, голуба, посмотри книжки с картинками, а насчет зубов не переживай. Ноготок для тебя кое-что сообразит, дай только мне провернуть одно дельце.
Состояло же дельце в том, чтобы пялиться на бутыль. Подперев рукой подбородок, он глядел на нее долго-долго, не мигая, так и пожирал ее глазами.
- Мне одна женщина в Луизиане сказала - я могу видеть такое, чего другие не видят. Потому что я в сорочке родился.
- Но тебе нипочем не углядеть, сколько там денег, - сказал я. - Лучше уж назови первую цифру, какая на ум взбредет, может, как раз и попадешь в точку.
- Ну да еще, - сказал он. - Этак запросто маху дашь. А мне ошибиться никак нельзя. Не, я так рассудил - чтобы уж было наверняка, надо все монетки пересчитать, до одной.
- Давай пересчитывай!
- Что пересчитывать? - неожиданно раздался голос Хаммураби - он как раз вошел в аптеку и теперь усаживался у стойки.
- Этот малец собирается пересчитать все деньги в бутыли, - объяснил я.
Хаммураби взглянул на Ноготка с интересом.
- А как же ты, сынок, собираешься это сделать?
- Сосчитаю, и все, - как ни в чем не бывало ответил Ноготок.
Хаммураби рассмеялся.
- Ну, для этого надо, сынок, чтобы глаза у тебя все насквозь видели, как рентген. Вот ведь какое дело.
- Вовсе и нет. Для этого надо только в сорочке родиться. Мне одна женщина в Луизиане сказала. Она была колдунья и во мне души не чаяла; как-то раз хотела она взять меня на руки, а мама не дала, так она напустила на нее порчу, и теперь в маме весу всего тридцать кило.
- Оч-чень ин-те-ресно! - только и сказал Хаммураби, бросив на Ноготка подозрительный взгляд.