- ...ведь верно? - услышал он вдруг и не сразу понял, кто это говорит; потом, растерянно поморгав, узнал Мэри О'Миген - голос ее звучал безостановочно, не доходя до его сознания, очень робкий, усыпляющий голос, странно тихий и молодой для такой дородной особы.
- Я говорю, они у вас умницы, верно?
- Да как вам сказать... - осторожно ответил мистер Белли.
- Скромничайте, скромничайте! А я все равно уверена, что умницы. Если они в папу. Ха-ха! Вы не подумайте только, что я это серьезно, я шучу. Нет, правда, до смерти обожаю ребятишек. Не променяю ребенка ни на кого из взрослых. У моей сестры их пятеро: четверо мальчишек и одна девочка. Дот, моя сестра, вечно пристает ко мне, чтобы я с ними посидела, - ведь теперь у меня уйма времени, уже не нужно всякую минуту присматривать за отцом. Они с Франком - это мой шурин, я вам про него рассказывала, - так вот они говорят: Мэри, лучше тебя никто с ребятами не умеет, да еще чтоб от них удовольствие получать! Но это ж так просто: напоить ребятишек горячим какао, а потом пускай всласть пошвыряются подушками - будут спать, как убитые.
- Айви, - прочла она вслух, вглядываясь в надгробную надпись. - Айви и Ребекка. Хорошие имена. Уверена - вы делаете для них все, что только можно. Но две маленьких девочки без матери...
- Да нет же, - возразил мистер Белли. (Ей наконец удалось втянуть его в разговор.) - Айви сама уже мать. А Бекки ждет ребенка.
На лице ее промелькнуло разочарование, но тут же сменилось удивлением:
- Как, уже дедушка? Вы?
У мистера Белли были кое-какие тщеславные заблуждения: ему, например, казалось, что у него больше здравого смысла, чем у других; а еще он считал себя ходячим компасом; луженый желудок и умение читать вверх ногами также способствовали его самоутверждению. Но, глядя на себя в зеркало, он не испытывал особого восторга; не то чтоб он был недоволен своею внешностью, просто он понимал, что она очень так себе. Урожай его темных волос осыпался вот уже несколько десятилетий, и сейчас голова его напоминала обнажившееся поле; нос явно выказывал характер, а подбородок, хоть и усердствовал вдвойне, все-таки был бесхарактерный; плечи широкие, да он и весь был широкий. Разумеется, вид у него был опрятный: он следил, чтобы туфли его всегда сверкали, своевременно отдавал белье в стирку, дважды на дню скоблил и припудривал свои синеватые щеки. Но все это не скрадывало, а скорее подчеркивало его заурядность - ничем не примечательный человек средних лет и среднего достатка. Однако он и не думал оспаривать льстивые слова Мэри О'Миген - ведь что там ни говори, а незаслуженный комплимент зачастую самый приятный.
- Черт, да мне уже пятьдесят один, - сказал он, убавив себе четыре года. Впрочем, нельзя сказать, чтобы я их чувствовал.
Сейчас он и в самом деле не чувствовал своих лет. Может быть, потому что ветер улегся и солнце уже припекало по-настоящему. Как бы то ни было, в нем вновь разгорелась надежда, он вновь был бессмертен и строил планы на будущее.
- Пятьдесят один? Это же пустяки! Самый расцвет для мужчины. Если, конечно, следить за собой. Мужчине вашего возраста нужен уход, о нем кто-то должен заботиться.
Пожалуй, на кладбище человек в безопасности от дамочек, ищущих себе мужа? Мысль эта, внезапно пришедшая ему в голову, остановилась и замерла, покуда он всматривался в простодушное, приветливое лицо Мэри О'Миген, пытаясь прочесть в ее взгляде коварный умысел. Хоть и несколько успокоившись, он все же почел за лучшее напомнить ей, где они находятся.
- А ваш отец... - тут мистер Белли сделал неловкий жест, - он тоже где-нибудь здесь поблизости?
- Папаша? Да нет. Он был решительно против. Ни в какую не хотел, чтобы его закопали. Так что он дома.
Перед глазами мистера Белли возникло тягостное видение, которое не смогли отогнать даже последующие слова Мэри О'Миген:
- То есть его прах, конечно! Что поделаешь! - Она пожала плечами. - Такова была его воля. А, понимаю: вам невдомек - что же я здесь тогда делаю? Просто я тут неподалеку живу. Неплохая прогулка да и вид...
Разом обернувшись, они стали вглядываться в даль. Над шпилями небоскребов стягами реяли облака, и ослепленные солнцем окна сверкали мириадами слюдяных блесток.
- День прямо для парада! - сказала Мэри О'Миген.
Мистер Белли подумал: "Ей-богу, славная женщина", а потом сказал это вслух, но тут же пожалел; она, разумеется, спросила, почему он так считает.
- Потому что... Ну, у вас это так мило получилось - насчет парада.
- Вот видите, сколько у нас с вами общего! Ни одного парада не пропускаю, - горделиво объявила она. - Обожаю горны. Я и сама на горне играю, - верней, раньше играла, когда была в "Святом сердце"[* Католическая молодежная организация в США (Примеч. пер.)]. Вот вы говорили... - И она понизила голос, словно тема, которой она собиралась коснуться, требовала торжественного тона. - Вот вы сказали, что любите музыку. А у меня дома - тысячи старых пластинок. Ну - сотни. Папаша, пока не ушел на покой, работал на фабрике грампластинок покрывал пластинки шеллаком. Вы Элен Морган помните? Я от нее с ума схожу, просто обалдеваю.
- О Господи, - шепотом выдохнул мистер Белли. Руби Килер, Джин Харлоу это все были его бурные, но преходящие увлечения. А вот Элен Морган - белесый, как альбинос, призрак, усыпанный блестками, переливающимися в огнях рампы, ох, и любил же он ее!
- А вы тогда поверили? Что она спилась и погибла? Из-за какого-то гангстера?
- Ну, какое это имеет значение! Она была очаровательна.
- Иной раз сижу я одна и чувствую - все-все мне надоело, и тогда я начинаю воображать, будто я Элен Морган. Будто я выступаю в ночном клубе. Это занятно, знаете?
- Знаю, - подхватил мистер Белли; он и сам обожал придумывать разные истории, которые могли бы с ним приключиться, будь он невидимкой.
- Разрешите спросить, - вы мне не сделаете одно одолжение?
- Если смогу - с удовольствием.
Она набрала побольше воздуху и задержала дыхание, будто ныряя в набегающую волну робости, потом, словно выплыв опять на поверхность, сказала:
- Тогда послушайте, как я ей подражаю. И честно скажите мне свое мнение, хорошо?
Она сняла очки. Их металлическая оправа так сильно врезалась ей в переносицу и подглазья, что казалось, рубцы у нее на лице останутся навсегда. Глаза - оголенные, затуманенные, беззащитные - глядели растерянно, словно напуганные внезапной свободой; веки с реденькими ресницами трепетали, как птицы, долго сидевшие в клетке и нежданно-негаданно выпущенные на волю.