— Они как-то представились? — перебила Кручинина.
— Нет, — упавшим голосом ответил Ибикусов. — Но я сразу понял, что из каких-то серьезных органов. Они меня повели в машину и куда-то повезли. Когда выгрузили, вижу — ночь, кладбище и тишина.
— Матвеевское кладбище? — попытался уточнить адмирал.
— Да нет, вроде не Матвеевское, — неуверенно ответил Ибикусов. — Эти двое вытащили из багажника маленький детский гробик, обитый металлом, указали мне место и велели копать могилку. Я помню, было очень холодно, но ясно, на небе ярко сиял месяц…
— Это описано и в стихах, — не удержалась радистка и процитировала:
— Откуда вы знаете эти стихи? — с ужасом вопросил Ибикусов.
— Из сборника кисляцкой народной поэзии, — ответила Кэт.
— Их написал я, — грустно, безо всякой рисовки сказал Ибикусов. — Как раз после того случая.
— И что же было дальше? — поторопил Евтихий Федорович.
— A что дальше? Ну, закопал я этот гробик, те двое меня поблагодарили, пожали руку, заплатили десятку и отвезли домой. A когда я на следующий день очухался с гудящей башкой, то уже и не мог точно сказать — то ли все это на самом деле было, то ли просто привиделось по пьянке.
— A те двое, — продолжал выспрашивать адмирал, — вы знаете, кто они такие?
— Да я даже их лиц не запомнил, — ответил репортер. — У меня тогда все лица в одно сливались, да они еще в таких шляпах были, что всю рожу закрывают. Помню только, что они о чем-то между собой беседовали, пока я мерзлую землю долбил, и называли друг друга — Антон Эдуардович и Феликс Степанович. Или нет — Феликс Антонович и Степан Эдуардович…
Адмирал и радистка переглянулись.
— A может быть, Антон Степанович и Феликс Эдуардович? — небрежно, стараясь не выдать волнения, спросил Рябинин.
— Да, может, и так, — не стал спорить Ибикусов. — Потом, они еще в разговоре несколько раз упоминали какого-то Петра Александровича… — При этих словах Рябинин и Кручинина вновь переглянулись. — Вот, собственно, и все. — Репортер немного помолчал, а потом с жаром добавил: — Нет, не все. Не все!
— A что еще? — заинтересовалась Кэт. Ибикусов как-то странно глянул на нее.
— Понимаете, — совсем тихо заговорил он, — в гробу был живой ребенок. Я слышал, как он кричал, бился о крышку… O-о-о, этот крик я слышу каждую ночь! — вырвалось у Ибикусова. — Вы понимаете, что это значит?!
— Успокойтесь, пожалуйста, — ласково погладила его по руке радистка. — Ребенок жив, а в гробу были просто кирпичи.
— Правда? — доверчиво переспросил Ибикусов и, обессиленный, упал на уголь.
— Оставим его, — вполголоса сказала адмиралу радистка. — Мы узнали все, что могли.
— Ну и что мы узнали? — пожал плечами адмирал. — Что журналисты в Кислоярске — пьяницы и распутники? Так они везде такие. Ну разве что за некоторым исключением.
— Не только, — обаятельно улыбнулась Кэт. — Мы узнали, что похороны инсценировали Антон Степанович Рейкин и Феликс Эдуардович Железякин. Вот только для чего им это было нужно?
— Для чего — узнаем, — уверенно ответил Рябинин. — A вот Петр Александрович, которого они упоминали — это… Не догадываетесь, Катерина Ильинична?
— Петр Александрович Плетнев, друг Пушкина, издатель «Современника»? — неуверенно предположила Кэт.
— Ну что вы! — сказал адмирал, помогая даме встать и поднимая с кучи угля свою фуражку. — Вспомните, что наш друг Ибикусов имеет обыкновение путать имена с отчествами…
— Неужели… Да-да-да! — C этими словами Кэт выбежала из угольного отсека. Адмирал, улыбаясь в бородку, не спеша двинулся следом за ней.
— Доктор, это правда? — тихо спросила Вероника, приоткрыв глаза.
— Что именно? — не понял Серапионыч.
— Что живы мои настоящие родители?
— A кто вам это сказал? — переспросил доктор. В этот миг яхту слегка качнуло — она встала на очередную ночевку.
— Адмирал что-то говорил…
— Ах, адмирал! Я просил его подготовить вас морально, но он уж что-то очень, так сказать, перестарался…
— Доктор, умоляю вас! — Вероника схватила его за руку. — Скажите, не томите мою исстрадавшуюся грешную душу!
— Ну что ж. — Серапионыч вынул из кармана халата чайную ложечку. — Вероника Николаевна, откройте ротик… Да, ваши родители живы… Скажите «A»… Очень хорошо… Один из них сейчас в Кислоярске, а другого вы сможете увидеть и обнять хоть сейчас…
— Доктор, неужели вы?.. — едва не проглотив ложку, бросилась ему на грудь Вероника.
— Нет-нет, ну что вы… Пожалуйста, поставьте градусник…
В дверь постучали.
— Входите! — крикнул Серапионыч. В каюту вошел банкир-штурман Грымзин.
— Добрый вечер, — поздоровался он, с трудом скрывая нежность и волнение. — Зашел справиться о вашем здоровье, дорогая Вероника Николаевна.
— Спасибо, лучше, — улыбнулась девушка.
— Вероника Николаевна! — торжественно прокашлявшись, объявил доктор. — Этот человек, Евгений Максимыч Грымзин — ваш отец!
— Доченька моя! — вскрикнул Грымзин и бросился в объятия Вероники. Доктор, утирая слезы радостного умиления, на цыпочках вышел из каюты.
Вечером адмирал заперся у себя, чтобы обдумать услышанное у Ибикусова и по возможности отделить зерна реальности от плевелов репортерских фантазий. Не отрываясь от мыслей, Евтихий Федорович открыл чемодан и извлек оттуда бритвенный прибор.
— Все, адмирал сделал свое дело, адмирал может уходить, — сказал он вслух. — На сцену возвращается детектив Дубов.
Тут взор адмирала упал на будильник — он показывал четверть двенадцатого. «Ах, да, я же должен зайти к Катерине Ильиничне», — вспомнил Василий Николаевич и с сожалением сунул бритву обратно в чемодан.
Когда адмирал вошел в радиорубку, из приемника, как обычно, вещал Яша Кульков. Но на сей раз он был не один:
— К нам тут на ночь глядя забежал лидер Кислоярских коммунистов господин Зюпилов. Кстати, Аркадий Кириллыч, можно, если я буду вас называть просто Аркаша?
— Можно, — разрешил Зюпилов. — Только тогда уж зовите меня товарищ Аркаша.
— Прекрасненько! — обрадовался Кульков. — Прежде всего, товарищ Аркаша, позвольте выразить вам соболезнования по поводу поражения на выборах.
— A я не считаю это поражением, — возразил товарищ Зюпилов. — Сорок восемь процентов — не такой уж плохой результат, особенно с учетом разнузданной антикоммунистической кампании в средствах массовой дезинформации.
— Ну что ж, завидую вашему оптимизму. Лично я становлюсь оптимистом, лишь выпив пару баночек пива «Левенбрей»… Впрочем, вы, товарищ Аркаша, кажется, собирались сделать какое-то объявление?
— Да. Приглашаю всех во вторник в час дня на Матвеевское кладбище на похороны нашего товарища Феликса Эдуардовича Железякина. Это будет первое мероприятие Союза Кислоярских коммунистов в рамках кампании предстоящих парламентских выборов.
— Как, значит, все-таки в могиле Дубова лежал Железякин? — изумился Кульков.
— Экспертиза это установила точно, — ответил Зюпилов. — И теперь мы добиваемся, чтобы на бывшего частного сыщика Василия Дубова был объявлен розыск, как на подозреваемого в убийстве.
— Дубова — в убийстве? — еще больше удивился ведущий.
— Если погиб Феликс, то Дубов жив, — терпеливо стал разъяснять Зюпилов. — А если он жив, то почему не дает о себе знать? Значит, скрывается. A почему скрывается — это ясно даже моему внуку Витьку.
«Как хорошо, что я не успел сбрить бороду», пронеслось в голове у адмирала.
— Железная логика, — согласился Кульков, но тут же перешел в наступление: — Да, возможно, Дубов и виновен, но ведь и ваш соратник господин Разбойников тоже где-то скрывается…