Входят Мария и Лизeль с цветочным горшком.
Мария. Это Лизель...
Лизeль. Господин учитель...
Мария. Она принесла тебе цветочный горшок...
Лизeль. Я узнала, что ваша жена...
Учитель. Как знать, Лизель, может, в эту минуту она еще жива?
Лизель. Здесь вообще-то не цветы, господин учитель. Какие же сейчас цветы! Там луковица; весной, бог даст, из нее вырастет тюльпан.
Мария. Спасибо, Лизель. (Ставит горшок на стол.)
Лизeль. А те времена вернутся, господин учитель?
Учитель. Какие времена?
Лизель. Вы водили нас по старому городу, показывали замки и галереи, объясняли всякие картины. Вы так умели рассказать про какую-нибудь знаменитую картину, что уж никогда не забудешь! Вы открыли нам глаза на прекрасное,- ну, знаете, на возвышенное и вообще.
Учитель. Что слышно о Герберте?
Лизель. Брат на фронте. Он пишет, что сейчас они как раз расположились в одном монастыре - там такие средневековые фрески, пишет, что господин учитель удивился бы, если б их увидел.
Учитель. Герберт был моим лучшим учеником.
Лизель. Вы всегда так говорите.
Учитель. Герберт был моим лучшим учеником, таких у меня больше не было. А как хорошо он играл на виолончели... Одно время мы много с ним играли вместе, с твоим братом, каждую неделю...
Лизель. Я помню. (Вдруг, Марии.) Ты знаешь, что Карл в городе?
Мария. Карл?
Лизeль. Я уверена, что это был он, уверена.
Мария. Карл?
Учитель. Мой сын?
Мария. Где? Когда? Этого не может быть.
Лизeль. Вчера вечером иду я за углом - как раз где засыпало вашу матушку, - и мы прямо наткнулись друг на друга. Темно было. Он говорит: "Простите!"
Мария. Наш Карл?
Лизeль. И голос был его, я уверена, иначе бы я вообще его не узнала. Я говорю: "Карл?" А он сразу исчез.
Учитель. Не обольщайся надеждами, Мария. Это ошибка. Карл на фронте, за много километров отсюда.
Лизель. А у вас он разве не был?
Мария. Он написал - весной, он приедет весной...
Учитeль. Не будем больше об этом говорить!
Лизель. Разве вы не рады, что Карл в городе?
Мария. Ах, Карл...
Учитeль. Ну вот, видишь, теперь она в слезы...
Мария. У нас ведь ребенок, а он его еще даже не видел. Все говорил, что приедет осенью, а осенью началось новое наступление.
Лизель. Может, и я вправду обозналась.
Учитель. Мы уже так долго надеялись, так долго и слепо верили. Ах, Лизель, лучше бы ты ничего не говорила.
Лизель. Я сама испугалась. Только потом сообразила: он же не узнал меня в темноте; ну, я тогда побежала за ним и закричала: "Карл!"
Мария. Ты еще раз его видела?
Лизель. Я сначала так подумала, а когда догнала его, вижу, что это другой...
Учитель. Ну вот видишь!
Лизель. Я и сама подумала, что обозналась. И успокоилась. Пошла назад, а за углом опять его увидала - того же, который перед этим чуть не налетел на меня. Я говорю: "Карл, ты меня не узнаешь?"
Maрия. А он?
Лизель. Я его за рукав ухватила, понимаешь? "Карл! - говорю, - Карл!" А сама держу его. "Я же тебя узнала, Карл, что с тобой?"
Мария. Так это был он?
Лизель. Я видела его вот так, как тебя сейчас, вчера вечером...
Учитель. Этого не может быть.
Мария. Вчера вечером?
Учитель. Этого не может быть; иначе бы он к нам пришел, наш Карл, не станет же он бродить по улицам как привидение.
Лизель. А он и говорит: "Карл? - и останавливается. - Меня зовут не Карл, ты обозналась, красотка, попытай счастья с кем-нибудь другим". - И так ударил меня по руке, что я сразу его отпустила...
Вдали начинает выть сирена.
Мария. Опять они летят!
Учитель. Пошли в укрытие.
Мария. Опять они летят, а малыш только-только заснул...
Учитель. Они просто дьяволы! Просто дьяволы!
Лизель. Может, я и вправду обозналась...
Учитель (гасит свет в комнате). Они просто дьяволы! Хотел бы я хоть раз взглянуть на них - глаза в глаза...
Картина третья
Семеро молодых летчиков ждут вылета в бой; из громкоговорителя
раздается бодрая танцевальная музыка; летчики сидят в современных
металлических креслах, читают, курят, играют в шахматы, пишут
письма.
Лейтенант. Шах!
Другой. По-моему, сегодня до нас очередь так и не дойдет. Уже начало девятого.
Лейтенант. Я сказал: шах!
Другой. Мой милый, я это предвидел. Я теряю на этом пешку, а ты ферзя.
Лейтенант. То есть, как это?
Другой. Ходи. (Берет сигарету.) Я в самом доле уже не верю, что сегодня до нас дойдет очередь... Между прочим, на улице дождь льет как из ведра. (Закуривает.) Ты бывал в Кёльне, когда он был еще цел?
Лейтенант. Нет.
Другой. Я тоже.
Лейтенант. Мой прадедушка покинул Европу, потому что устал от нее. У меня такое же чувство, хотя я еще не ступал на ее почву. Шах!
Из громкоговорителя вместо танцевальной музыки раздается вдруг
хорал из "Страстей по Матфею" Иоганна Себастьяна Баха.
Радист. Выключи!
Эдуард. Почему?
Радист. Я говорю - выключи!
Музыка становится тише.
Не выношу такую музыку.
Эдуард. Я просто ищу, что есть в эфире. А вообще эта музыка не так уж и плоха.
Радист. Дело не в этом.
Эдуард. А в чем же?
Радист. Не мешай мне писать письма! Я не хочу уходить из жизни, пока эта сука не узнала, что я о ней думаю... Ты ведь сам говоришь, что вообще музыка эта не так уж плоха. Вообще! И я так считаю.
Эдуард. Ну вот.
Радист. Но дело не в этом!
Эдуард. А в чем же? В том, что это немецкая музыка? Музыка - это лучшее, что у них есть.
Радист продолжает молча писать свое письмо.
Я не выключу, пока ты не скажешь причину.
Радист. С... я хотел на всю эту красоту.
Эдуард. Хорошая причина.
Радист. Мир вовсе не прекрасен. Такая музыка убеждает нас в том, чего на самом деле нет. Понимаешь? Это иллюзия.
Эдуард. Может быть...
Радист. Мир вовсе не прекрасен.
Эдуард. Но музыка прекрасна. Я хочу сказать: существует красота иллюзии, как ты это называешь. Что ты выиграешь от того, что мы и это сотрем с лица земли? Ведь это, в конце концов, единственное, чего наши бомбы не могут уничтожить.
Радист. Это - да, и твои глупые остроты.
Эдуард. Я не острю, дружище.
Радист. А что же?
Эдуард. Я верю в иллюзию. То, чего никогда не бывает, чего нельзя ухватить руками и нельзя разрушить руками, то, что существует только как мечта, как стремление, как цель, стоящая над всем существующим; это тоже имеет власть над людьми.