Приключилось тут наткнуться Щуке на чудский копань. На дне глубокого копаня сидел человеческий костяк, а подле лежали кожаный мешок, медные и каменные молотки. Рудознатец поспешно распорол кожаный мешок и оторопел: в мешке поблескивали куски серебряной руды.
Дальше ждать было нечего; конь Щуки одичал, отъелся; старцы рыбу ловили и все молились. Надоело Щуке это бесконечное моленье, с охотой прогнал бы старцев, да без них дорогу потеряешь.
- Ну, отцы-скитники, отмолились. Хватит! Не пора ли в путь-дороженьку? - объявил старцам рудознатец.
Старцы смиренно поклонились варнаку.
- И то пора! Хлебушко весь давно поприели, а без хлебушка тошно. Идем! - согласились они.
Утром Щука с немалой хитростью поймал одичавшего коня, старцы набили торбы сушеной рыбой и тронулись в обратный путь.
Продвигались медленно: варнак заставил старцев рубить на деревьях метки. Старцы хоть и роптали, но работали так, как понуждал их каторжный.
После больших мытарств добрались рудоискатели до Невьянского завода. Прознав об их прибытии, Акинфий Демидов немедленно позвал Щуку к себе.
Сидел хозяин в сумрачной горнице с каменным сводом; любил Акинфий Никитич покои умершего батюшки; все тут было прочно, тяжеловесно. Как король, восседал Демидов на резном дубовом кресле. Брови нахмурены; глаза серы, проницательны; весь подался навстречу рудознатцу, как только Щука переступил порог.
- Ну! - Голос хозяина под сводами звучал твердо. - Нашел?
Варнак скинул шапку, помедлил. За стрельчатым окном синело небо, чиркали крыльями хлопотливые стрижи. Щука степенно поклонился Акинфию Никитичу.
- Набрели, хозяин, на добрую медь, и руды той немало...
- Добро! - Демидов сощурил глаза, разгладил ладонью усы, выжидал. Щука поглядел на широкие плечи хозяина, подумал: "Сказать аль утаить?"
Демидов с грозным видом подошел к рудознатцу:
- Почему о серебре молчишь? На цепь захотел?
Каторжный перепугался, сознался:
- Медь та особая, много в ней серебра. Вот!
- Добро! - крикнул Акинфий. - Накажи Мосолову, пусть скитников не забудет: слово Демидова - камень. Сечь бы тебя плетью, пошто перед хозяином лукавишь, да на сей раз прощаю. Гнев на милость кладу: накажи конторе пять рублев выдать. Иди...
Демидов опустился в кресло, задумался...
Прошло несколько дней. Акинфий Никитич сам съездил в Екатеринбурх, в Сибирский обер-бергамт; был отменно принят Генниным и закрепил за собой сибирские земли, где отысканы были медные руды...
Серебро - металл благородный, по новым царским законам частным лицам запрещалось его добывать. Это весьма тревожило Акинфия Демидова. Частенько он вспоминал покойного царя Петра Алексеевича и сердечно сокрушался о нем. Царь был человек огромного ума и великого размаха, непременно помог бы Демидовым разворошить сибирские серебряные руды. Акинфий вздыхал горько:
- После царя Петра Алексеевича не цари пошли, а проедалы... Эх!
Запрет на благородные металлы лежал тяжкий; пахло каторгой за поруху запрета. Но оттого у Акинфия Демидова пуще любопытство разжигалось. Решил он тайно испытать колыванскую медь. Место для этого выбрал глухое, пустынное - лесистый остров на Черноисточенском озере. Оно было глубоко, прозрачно, на дне видны окаменелые коряги. В зиму на остров забегали голодные волчьи стаи, грызлись, выли; летом на острове хлопотали крикливые гуси да крякали утки.
Акинфий Демидов на душегубке приплыл на остров, исходил и осмотрел его вдоль и поперек. Место глухое, разбойничье; по ночам густые туманы. Под маячной сосной вросла в землю мшистая охотничья избушка. По наказу Акинфия Никитича привезли на остров тульского доменщика; сложил он из камня при избушке малую домницу. Работенка была потешная: у Демидовых домны гудели, тысячи пудов чугуна плавили, а тут забава-печурка. Чудил хозяин, но доменщик, однако, помалкивал. Не любил Демидов смешки и пустые слова. Домницу быстро сладили, а доменщика отвезли обратно.
Когда печурка просохла, на остров тайно доставили медь да старика-литейщика, знающего толк в благородных металлах. Привезли литейщика вечером; на острове волочился седой туман. Акинфий на берегу жег костер; он пристально оглядел всклокоченного старика, насупился.
- Серебро плавить можешь?
- Покажи медь! - глядя на Демидова волком, сказал мастер.
Литейщика свели в избушку, показали голубоватую медь. Он долго ворочал ее, глядел; засиял весь:
- Будет, хозяин, серебро...
С делом не мешкали; лохматый старик хлопотал у домницы. Акинфий и Щука помогали ему. Старик, как кот, неслышно ходил у домницы, зорко поглядывал на пламя. Говорил мало. У домницы плыла жарынь, на лбу Демидова выступил крупный пот. Старик торопил:
- Эй, што рот раззявил, подкидывай уголь!
Демидов покорно в коробе подтаскивал к домнице уголь. Мастер по привычке чесал ногу об ногу, глаза по-кошачьи глядели на огонь в домнице, а сам шептал сухими губами, седая борода колыхалась:
- Серебришко-золотишко...
Туман на озере растаял; в темной воде сверкали гаснущие звезды. Мастер не знал ни сна, ни покоя: поглотила работа.
Серебро наконец выплавили. Старик отлил слиток, положил перед Демидовым:
- Все труды наши праведные... Эх, серебришко-золотишко...
Слиток был тяжел, слабо поблескивал; Акинфий не мог оторвать глаз, думал: "Добро серебро, да куда девать?"
Мастер угрюмо уставился в землю:
- Серебро - металл царский; отливать из него рублевики - ой, как гоже! Серебришко-золотишко...
У Демидова замерло сердце; поднял глаза, встретился с воровским взглядом Щуки. Каторжный шевельнул плечами, сказал горько:
- За то клеймен был... Не смущай, хозяин!
Лохматый литейщик не унялся:
- С того серебра рублевики чище царских будут...
Демидов засопел, отвернулся...
На другой день в тихий час, когда погасал закат, Демидов отплыл с острова.
- Мне-то что робить? Поджидать еще медь аль уходить? - угрюмо спросил отъезжавшего хозяина литейщик.
Щуки поблизости не было; Демидов подозвал старика; порылся в кармане, вынул добрый петровский рубль.
- Видишь? - Акинфий подбросил рубль на ладони.
- Вижу! - откликнулся старик, подтянул портки. - Дай-кось огляжу!