Чем ближе становился день предстоящего венчания, тем более ощущала себя княжна переменившейся. Словно примеряемый ею белый цвет - платья ли, фаты, цветов - лишал девушку прежней обособленности от всего женского сословия. Непонятно только, цвет ли этот размягчал её ученую душу, или он высвечивал её влюбленность в жениха. Как бы то ни было, Соне, которая никогда прежде не плакала - разве что, от боли физической - все чаще хотелось светло грустить или лить слезы по своей девической жизни, которая уже не вернется никогда...
Видел бы её сейчас граф Воронцов, который прежде всегда пенял княжне на сухость и недевическую бесчувственность.
Последний раз они виделись на свадьбе её брата Николая с Дарьей Шарогородской. Под благовидным предлогом граф Разумовский остался в полку, и Николаю пришло в голову пригласить своим шафером Воронцова. Молодые люди знали друг друга достаточно давно. При этом Астахов прежде подкалывал Дмитрия, называя его "женишком", а с некоторых пор при встрече стал советовать "выбросить Соньку из головы".
Кажется, он единственный считал чувства Воронцова к его сестре достаточно глубокими, чтобы их уважать. Остальные не видели ничего серьезного, покупаясь на постоянные шуточки графа в адрес княжны. Однажды он даже позволил себе в глаза назвать её "старой девой", что, по мнению петербуржцев, ни о какой любви не говорило. Скорее всего, так, детская привычка!
Очевидно, именно там, на своей свадьбе, князь Астахов посвятил приятеля в матримониальные планы графа Разумовского. Соня живо представила себе, как он шепчет на ухо Воронцову, который по привычке с насмешливой улыбкой смотрел на нее:
- Прохлопал ты, граф, мою сестрицу. Выходит, не такой уж она и синий чулок, как говорили, ежели за Разумовского выходит.
Остальной разговор пересказал Софье её брат в своей обычной насмешливой манере. Княжна даже подумала, что они с графом Дмитрием Алексеевичем: два сапога - пара.
Николай считал, что Воронцов теперь успокоится и выберет себе наконец обычную девицу, каких пруд пруди, которые не будут морочить графу голову на манер его сестрицы. Тем более, что Дмитрию самому пора заводить себе семью. Правда, тот на сообщение о замужестве Софьи откликнулся совсем не так, как ожидал князь Астахов.
- Как - выходит? - вскинулся Воронцов.
- Обычно. Как все девицы замуж выходят. Конечно, она того, маленько перезрела, но видишь, подполковника это не остановило.
Соня прекрасно помнила момент, когда сидевший напротив неё за столом Воронцов вдруг закаменел лицом. Кстати, после того, как её брат что-то увлеченно шептал ему на ухо. И это "что-то" было о ней, о Соне, потому что граф Дмитрий Алексеевич посмотрел на неё долгим тяжелым взглядом, и губы его изогнулись в странной гримасе.
Впрочем, взгляд его Соню тогда ничуть не взволновал. Пусть смотрит всяк, кто захочет! Ее теперь есть кому защитить. Она принадлежит теперь-то, после обручения, можно сказать и так - принадлежит лучшему мужчине на свете!
В самом деле, на свадьбе брата это мимолетное событие её ничуть не встревожило. Почему же она вдруг вспомнила о нем теперь, когда до её свадьбы с Разумовским осталось всего три дня? Уж не его ли нагадала Соне мадам Григорьева? Того, кто изменит её судьбу.
Три дня до её свадьбы. Совсем недавно столько же дней оставалось до свадьбы Леонида с Дашей Шарогородской. И свадьба не состоялась. Кстати, по вине самой Сони. А что если вдруг её судьба тоже надумает сделать шаг в сторону?
Княжна вгляделась в свое изображение - чего это вдруг невеста выглядит такой испуганной? Как будто она почувствовала на себе чей-то сверлящий злобный взгляд. Эдак недолго саму себя до обморока довести. И она принялась твердить, как заклинание: "Все будет хорошо! Все будет хорошо!"
Пора бы уже перестать вести эти мысленные диалоги со своим внутренним голосом. Лучше уж прислушаться к тому, что говорит ей, к примеру, эта модистка, как она себя называет. Невеста похожа на ангела? Почему бы и нет, лишь бы это не звучало кощунственно.
В дверь комнаты, где на Соню примеряли платье, поскреблись.
- Чего тебе, Агриппина? - несколько раздраженно спросила княжна: горничная как всегда появлялась в неподходящий момент.
- Вашему сиятельству принесли письмо. Сказали срочное. Посыльный ждет ответа.
Соня скосила глаз на стоящую на коленях швею - та выравнивала подол.
- Платье можно снимать, - ответила её взгляду мастерица, - я наметила все, что нужно.
- Давай сюда твое письмо! - проговорила Соня, протягивая руку горничная так и застыла на пороге, прижимая к груди конверт.
- Это не мое, это графа Воронцова, - пискнула Агриппина; раздраженной княжны побаивалась и она.
Ну не хотела Соня никаких писем, визитов, и вообще ничего отвлекающего. Вот когда все закончится... Она имела в виду, когда состоится свадьба и она станет графиней Разумовской, - ну почему ей все время хочется сказать: тьфу, тьфу, чтоб не сглазить? - тогда пожалуйста, пишите, приходите.
То, что прежде её всегда пугало - брак, необходимость всю жизнь провести подле чужого человека, теперь неудержимо влекло княжну. Ей хотелось быть рядом с Леонидом, принимать его ласки. Даже страшная в своей непривлекательной естественности - по крайней мере, со слов маменьки брачная ночь почти не пугала её. В конце концов придется заплатить не так уж много, чтобы быть всегда рядом с НИМ!
Швея быстро собрала в коробку платье, булавки, нитки и, кланяясь, исчезла за дверью. Только тогда Соня взяла в руки письмо, отчего-то суеверно его опасаясь. Эх, княжне бы дар ясновидения её прабабушек!
В письмо Воронцова, совсем короткое, был вложен ещё один листок, который заворожил Соню с первого взгляда, поскольку был написан таким знакомым почерком её деда! Что за новости! Совсем недавно у Астаховых не было никаких рукописных свидетельств его жизни, и Воронцов, кстати, о том прекрасно знал, а теперь, после появления дневника, она держит в руках письмо деда! Если точнее, часть письма. Последний листок, на котором отчетливо видна подпись: князь Еремей Астахов.
Но для чего это прислал ей Воронцов? Она пробежала глазами письмо.